Я много писала в своем блоге о правовом сопровождении применения вспомогательных репродуктивных технологий, включая хранение биологических материалов, а также криоконсервацию эмбрионов, распоряжение такими эмбрионами, наследование имущества, а также о проблемах судебного установления отцовства и материнства в отношении детей, рождённых с использованием замороженных половых клеток (речь не идет о донорстве) после смерти родителей. Мне довелось представлять интересы матери ребенка, рожденного спустя 300 дней после смерти отца (а этот срок имеет важное значение, потому что существующий закон предусматривает право наследования ребенком после покойного родителя только в том случае, если ребенок родился в течение 300 дней после смерти отца). Тем не менее по моему иску суд восстановил срок для принятия наследства ребенку, рожденному спустя несколько лет после смерти его отца и распределил наследственное имущество с учетом интересов ребенка. Вчера Конституционный суд опубликовал чрезвычайно важное, да что там, историческое для практики Определение Конституционного суда РФ, которым был введен новый термин «постмортальные дети». Редко когда я испытывала такую гордость за наш Конституционный суд: как обычно, законодатель в лице Государственной думы занимается всем, чем угодно, ужесточает Налоговый кодекс, вводит новые таможенные правила, но не спешит с нормативным регулированием фактически существующих социальных отношений в области репродуктивных технологий. Наша жизнь за какие-нибудь десять – пятнадцать лет сильно изменилась под влиянием научно-технического прогресса, и закон банально не успевает за стремительными технологичными изменениями. Конституционный суд признал право постмортальных детей, рожденных спустя 300 дней, на получение пенсии по потере кормильца (отца, умершего задолго до рождения ребенка) от Социального фонда России, и это огромная победа: государство признало равенство прав постмортальных детей с прижизненными детьми. Конституционный суд признал право на пенсию за ребенком, рожденным с использованием замороженного при жизни отца биоматериала; в случае с другой моей доверительницей мы добились в Химкинском суде признания права на получение пенсии по потере кормильца ребенком, рожденным из замороженного при жизни отца эмбриона (понятно, тут воля отца была прямо направлена на рождение этого ребенка, чего не скажешь о ребенке, рожденного в результате использования замороженного биоматериала покойного отца и тут отдельное «браво» смелости Конституционного суда. «Постмортальная репродукция, будучи относительно новым явлением даже в ряду иных вспомогательных репродуктивных технологий, затрагивает целый комплекс социально-экономических, морально-этических и правовых проблем. Неслучайно законодатели различных стран принципиально по-разному подходят к самой возможности использования половых клеток умерших для зачатия детей (вплоть до полного запрета), а также дифференцированно регулируют отношения с участием детей, рожденных спустя значительное время после смерти лиц, чьи половые клетки использованы для зачатия», – отмечено в постановлении КС. Как отметил КС, российским законодателем до сих пор принципиально не выражено легальное отношение к постмортальной репродукции, предполагающей рождение детей, зачатых после смерти отца, который оставил генетический материал и изъявил желание на их рождение даже в случае своей смерти. Соответственно, ввиду отсутствия прямого запрета граждане могут воспользоваться этой технологией, как это было в деле заявителя. В России имеются материальные и юридические условия для использования такого метода вспомогательных репродуктивных технологий. Нет непреодолимых препятствий для признания отцовства умершего лица в отношении детей, рожденных его супругой, независимо от времени, прошедшего со дня его смерти. Все это ставит правоприменителя перед необходимостью определить юридические последствия рождения детей, зачатых после смерти отца, на основе текущего регулирования, не содержащего прямых