Биография Суворова. 185. В Тульчине и Кобрине (часть 6). Критика Суворовым прусских порядков в армии. Январь — февраль 1797 г. После первого же замечания императора Павла, фельдмаршал Суворов, понимая, что это только начало грядущих бедствий для него и для русской армии, пишет своему доверенному лицу в Петербурге Дмитрию Ивановичу Хвостову письмо, в котором его упрекает зачем тот расписывал ему из Петербурга новое положение дел в розовом свете: «ваши розы крыли России терны; ваши лавровые листы открывают трухлый корень, древо валится... Какое благовоние от цветов ваших и каков контраст». После этого Суворов выступает с горячей критикой на происходящие в армии перемены в обмундировании войск, в обучении, содержании, дисциплине. Он пишет так: «Нет вшивее пруссаков, лаузер или вшивень назывался их плащ; в шильтгаузе и возле будки без заразы не пройдешь, а головною их вонью вам подарят обморок. Мы от гадины были чисты, и первая докука ныне солдат — штиблеты: гной ногам, за артельные телеги идут на половинное жалованье [т.е. перечисляются в нестроевые]. Карейные казармы, где ночью запираться будут, — тюрьма, а прежде [солдаты] делили провиант с обывателями, их питомцами [т.е. кормильцами] <...> Опыт военного искусства [новый устав] найден в углу развалин древнего замка, на пергаменте, изъеденном мышами, свидетельствован Штенвером и Линденером и переведен на немо-российский язык <...> Милосердие покрывает строгость, при строгости надобна милость, иначе строгость — тиранство. Я строг в удержании [в войсках] здоровья, истинного искусства благонравия: милая солдатская строгость, а за сим общее братство. И во мне строгость по прихотям была бы тиранством. Гражданские доблести не заменят бесполезную жестокость в войсках <...> В титле строгости [бывает] прицепка для тиранства заслуженного человека. <...> Всемогущий Боже, даруй, чтобы зло для России не открылось прежде ста лет!» В своей критике фельдмаршал Суворов постоянно обращается к своему опыту, считая что его победное боевое прошлое новым Государем незаслуженно забыто. «Государь лучше Штенвера не видал; я лучше Прусского покойного великого короля [Фридриха II]; я милостью Божией баталии не проигрывал <...> Я генерал генералов, тако не в общем генералитете. Я пожалован [в фельдмаршалы] не при пароле [на разводе] <...> Новый титул — я инспектор. Я вам объяснял, что был таким подполковником. Я быть таким не хочу и не могу; я главнокомандующий <...> Мою тактику прусские [войска] принимают, а старую, протухлую оставляют: от сего французы их били. [Позже Александр Васильевич сознается, что этот слух неверен]. Отвечая же на совет Хвостова обратиться напрямую к Павлу Петровичу со своими мыслями, фельдмаршал Суворов отвечает: «если кого [хотят] слушать, — спрашивают; если кого не спрашивают, того не будут слушать; тем более это относится ко мне <...> Сколь же строго, Государь, ты меня наказал за мою 55-летнюю прослугу! Казнен я тобою штабом, властью производства, властью увольнения от службы, властью отпуска, знаменем с музыкою при приличном карауле, властью переводов. Оставил ты мне, Государь, только власть высочайшего указа 1762 года [о вольности дворянства — служить или не служить]». Заканчивает же Александр Васильевич свое письмо словами в которых проговаривается об истинной причине своего прошения о годичном отпуске, заключающейся в недовольстве его офицеров: «Хоть бы я остался при всех прежних моих преимуществах, но опыт воинского искусства [т. е. новый устав], неудовольствие солдат и чиновников [т. е. офицеров], Васильчиков, Татищев, Митусов — гонят меня немедленно в Кобрин, где на сей год буду ждать лучшего. Потом или продолжу там, или вовсе оставлю, как долг велит естественного Божьего закона. Ныне чуть что от князя Алексея [Горчакова, племянника], оставляя до того все по прежнему, перееду тотчас в деревню, а оттуда по полной резолюции мгновенно в Кобрин».