“Сентиментальная ценность”, Йоаким Триер. В большом доме, одушевленном, как любое жилище, где поколениями живут семьи, растут две девочки. Старшая Нора и младшая Агнес. Мы смотрим на дом глазами чувствительной старшей. Она чувствует, как тот содрогается от топота ног, облегченно вздыхает, провожая детей в школу, съеживается при звуках ссор и, наконец, медленно оседает в землю – сквозь стены проходят глубокие трещины, фундамент кое-где крошится. Непросто выносить людей с их смехом, криками и слезами. Но еще тяжелее, когда они молчат. Родители девочек, кинорежиссер и психотерапевтка, разводятся. Нора вырастает в талантливую театральную актрису, которую терзает страх сцены, историк по профессии Агнес заводит семью. После болезни умирает мама, и отец возвращается. Впрочем, непонятно, приехал ли он, чтобы наладить отношения со взрослыми дочерьми или потому, что дом позвал. Именно здесь когда-то повесилась его мать, и он намерен после долгого творческого молчания снять о ней фильм. Позовите меня смотреть кино о дисфункциональной семье, в которой растут девочки, и я побегу к экрану, бросив все. Люди любят глядеться в зеркало и в бездну тоже. Но этот фильм близок мне не только узнаваемым сюжетом: отец, который не может нормально разговаривать со своими дочерьми. Он каким-то образом воплотил в себя переживания, которые особенно остры для меня сегодня. Самое главное из которых – где лежит пространство для прощения и понимания. Я много лет почти не разговаривала с собственным отцом, кроме вежливых дежурных фраз, научившись быть успешной несмотря на ощущение, что на том месте, где у человека растет невидимое крыло отцовской поддержки, у меня культя. Это было больно, но я черпала много любви и смыслов в других местах. В тот период я много писала в фейсбуке. Однажды я увидела, что под моим текстом появился отцовский лайк. Он ничего не написал, просто нажал на кнопку “нравится”. Мгновение, когда я заметила маленький символ под постом, где я вывернула себя наизнанку в надежде, что читатели обойдутся с этой откровенностью бережно, прошел через меня вспышкой счастливого, ослепительного электричества. Я и не догадывалась, что для меня таким важным будет его одобрение, для которого у него редко находились слова. Чуть погодя я даже подумала, что это форменное предательство со стороны моего сердца. Значит, во власти родителя так легко обрушить выстроенные годами границы, взрослость, самодостаточность, гордость, гнев, обиду, хладнокровие давно выросшего ребенка. Крошечным поднятым вверх большим пальцем руки. Много писать про сюжет фильма не буду, мне кажется, любое описание повлечет за собой сравнение, и каждое сравнение выдаст меня с потрохами, а моя кожа становится все тоньше и тоньше – стали ранить вещи, на которые раньше плевать хотела. Но помимо сюжета здесь примечательна призма. В состоянии уязвимости особенно отмечаешь нюансы и полутона. И благодарность испытываешь к скандинавам за то, что семейные конфликты они подают красиво и с каким-то холодным благородством. Возможно, это как-то связано с высоким уровнем жизни в странах развитого социализма. Меня в последнее время воротит от знакомого, но осточертевшего неустроенного детства в 90-е и 2000-е, о котором читаю в русскоязычном, как правило российском, автофикшене. Сестра сказала, что ей порой не хватало резких слов и надрыва, “американцы и британцы по-другому показывают семейные драмы”, я тоже себя поймала на мысли, что это другой уровень интерпретации самой висцеральной в мире боли – той, какую причиняют друг другу близкие люди. Наверное, этот стиль можно назвать зрелостью. Подобные чувства я испытываю, когда подруга рассказывает о своих отношениях с мамой бывшего мужа – достойных и человечных. В “Сентиментальной ценности”, кроме семейной драмы, важная линия – о смысле искусства и о том, из каких гвоздей оно делается, об эго и масках, о попытке запрыгнуть в уходящий поезд со своим сраным творческим высказыванием - буквально. Так хорошо и цельно сделан фильм, что зритель найдет, с чем о