Музыкология жизни. В последнее время одну за другой читаю книги Элизабет Страут. Она пишет о старости и это ощущается крайне необычно. Мы хорошо знаем, что современность одержима юностью и заворожена развитием и будущим. Моретти показал это как нельзя лучше на примере билдунгсромана. Вебер с его пресловутым расколдованием даже не видел смысла в смерти. Однако мы также хорошо знаем, что конечность жизни формирует её смысл через структуры темпоральности (остро встаёт вопрос своевременности) и создание нарративного целого. У Толкина, например, это выражается в идее смерти как дара людям, которого лишены эльфы. Я об этом писал в “Трагедии Неравенства” (смерть и образование как инь и ян социальной жизни) и в “Narratives we live by” (timeliness). Но вот какая вырисовывается интрига. Структурная необходимость старости — как того, что предшествует смерти — не означает автоматически, что сама она, просто заполняя место между активной жизнью и её пределом, должна быть значимой. И темпоральная организация современности, кажется, способствует обратному. Это хорошо прослеживается по другим чувствительным к ритму сферам, например, в музыке. Почти любая современная композиция заканчивается просто постепенно сходя на нет; реже — неожиданно прерываясь, но отнюдь не кульминацией. Потому что если нечто достигло кульминации, законы развития и инвестиции предписывают, что останавливаться ни к чему. Сильные вступления не редкость, мощные финалы, апофеозы — не попали на корабль поздней современности. Мы как бы структурно предрасположены дискредитировать старость. Но примириться с этим невозможно и вряд ли нужно. Именно поэтому в целом не обязательно столь уж великая проза Страут так сильно впечатляет. В ней угадываются отголоски формативного для меня “Вина из одуванчиков”, но для Брэдбери мысль о конечности жизни была невыносимой и он всё искал примирений, одно чуднее другого. Страут выглядит более трезво.