Григорий Гинзбург. Встречи с Горьким (отрывки): Случилось это в 30-х годах, когда Горький вернулся из Италии и жил в Москве. Я был в то время еще совсем молодым музыкантом и лишь начинал свою концертную деятельность. Однажды в моей квартире раздался телефонный звонок. Со мной говорил секретарь Горького. — Алексей Максимович очень хочет послушать музыку и спрашивает, не могли бы вы ему поиграть? От неожиданности я даже не мог подобрать нужные слова. Потом робко спросил: — А когда можно это сделать? — Если вам не трудно, то хотелось бы прямо сейчас. Нужно ли говорить, что я сразу забыл о всех своих делах и сказал: — Сейчас же приеду. Волнение меня охватило исключительное: играть перед Горьким — великая честь! Понравлюсь ли я ему. Не будет ли ему скучно? … Знал я и о страстной любви Горького к музыке — из его книг, в которых я неоднократно находил тонкие и верные музыкальные наблюдения … Я знал и о тесной дружбе Горького с Рахманиновым и Шаляпиным. … Поздоровавшись, Горький сказал: «Как хорошо, что вы приехали! Пойдемте, пойдемте...». Он взял меня за руку и быстро повел за собой. В том, как стремительно, порывисто двигался Горький, я почувствовал огромное нетерпение. Я сразу понял, что сегодня он одержим музыкой, что она нужна ему в этот вечер, как глоток воды жаждущему человеку. … Я понял, что сегодня у меня такой слушатель, какого вряд ли еще когда мне доведется встретить. В наступившей тишине раздался голос Алексея Максимовича: — Так что вы нам сыграете? — А что бы вам хотелось? — спросил я. — Нет, нет, играйте то, что вы сами хотите. Мне все будет приятно послушать. ... Я начал с «Лунной сонаты» Бетховена. Иногда во время первой части мне удавалось краем глаза увидеть сосредоточенное лицо Горького. Его углубленность в музыку была столь велика, что, даже не зная, кто это, можно было сказать это слушает человек исключительной душевной силы и воли. … Рояль, к сожалению, был в беспорядке. Некоторые клавиши плохо отвечали, педаль поскрипывала. Кончив сонату, я робко оглянулся и увидел в глазах Горького какую-то особую теплоту и, как мне показалось, выражение благодарности. «Вы уж простите, — сказал он, — что рояль в таком виде. А ведь мне и в голову не пришло, что он так плох». Все это он произнес с таким искренним огорчением, что мне захотелось утешить Алексея Максимовича, убедить его, что все не так уж ужасно. Но Горький продолжал: «Что теперь поделаешь? Поиграйте нам, пожалуйста, еще». Не помню уж, в каком порядке, но играл я невероятно много — «Аппассионату» Бетховена, «Карнавал» Шумана, b-moll'ную сонату, мазурки, полонезы, вальсы, баллады Шопена. Никакого чувства усталости я не ощущал. Но и Горький словно не мог насытиться. Он все воспринимал с живейшим интересом, я бы сказал, с какой-то неутолимой жадностью. … Наконец, я сделал маленький перерыв, чтобы немножко отдохнуть. Неожиданно Горький спросил: «А не играете ли вы что-нибудь Грига?». Я ответил утвердительно — правда, в моем репертуаре было тогда лишь две пьесы великого норвежского композитора. С каким-то особенным, умоляющим оттенком в голосе Горький попросил: «Ну, пожалуйста, сыграйте Грига!». Я исполнил «Свадебный день в Трольдхаугене» и «Шествие гномов». — Может быть, еще что-нибудь из «Пер Понта?», — сказал Горький, когда я кончил играть. — Знаете, Алексей Максимович. — отвечал я смущенно, — пианисты не играют пьес из «Пер Гюнта»: нет подходящей концертной обработки. В ответ на это Горький заметил: «А мне кажется, что такую чудесную музыку вполне можно играть и на рояле. Разве вы не можете сделать переложение?». … я обещал Алексею Максимовичу попытаться сделать концертную транскрипцию сюиты из «Пер Гюнта» и тут же попросил разрешения притти к нему в другой раз, чтобы показать плоды своей работы. … Примерно через неделю после первого посещения я позвонил Горькому.