Гермиона уверена наверняка: существует два типа красоты. Мягкая, неброская — такая присуща золотистым ретриверам, заходящимся беззаботным лаем под солнечными лучами. И категория под номером два. Недостижимый и холодный идеал, темная притягательность, граничащая с абсурдным фатализмом. Горько-сладкая симфония, высеченная в камне бездушного сердца.        Том Реддл балансирует, не сдаваясь под натиском классификации. Удивительный факт — будучи закованным в цепи, можно оставаться несломленным. Толпа глумится, потрясает кулаками. Оскорбления отлетают от обтянутой робой спины, словно Реддл всю жизнь только и делал, что готовился к этому моменту. Спасает одно — напоминание о том, что кроется за внешним лоском. Правда, для остальных он безбожно хорош. Улыбается ровными рядами белоснежных зубов под шепотки министерских работниц («разве он мог сотворить такое? Фелиция, помолчи, ради Мерлина! кстати, делаю ставку на то, что в свое время ему попросту не встретилась хорошая девчушка»!) и к тому же отпускает — почему судья не пресечет это? — скабрезные шуточки. Гермиона прикусывает губу. Реддл опасен, даже когда молчит. Она слышала, якобы, уже находясь в заключении, он подговорил пару охранников примкнуть к Пожирателям Смерти — и это после того, как все, что он строил годами, рухнуло в одну ночь; кто-то судачил в «Кабаньей голове», что Темный Лорд лишь постукиванием по трубам в камере смог довести бывшего приспешника до самоубийства — конечно, дабы тот не рассказал на трибунале тайны. Личность Тома обросла мистификациями задолго до того, как он предстал перед присяжными.