Будто бы я всегда смогу встать будним весенним утром, в тот краткий период погоды в Шанхае, когда тебе уже не нужен шарф, но всё ещё нужно пальто; позавтракать паровыми булочками и соевым молоком и гулять до обеда по французской концессии, наслаждаясь узкими тенистыми улочками, десятками магазинов свечей, парфюмерии, книг, бижутерии, одежды и просто разной странной фигни; потом осесть в кафе где-нибудь в районе одной из местных торговых улиц и смотреть из окна за людьми — мелькающими доставщиками еды, медленными дворниками, богатыми нуворишами с пакетами из Гуччи и инфлюенсерами, ищущими идеальный ракурс для своих фотографий. Конечно, не только это — мой Шанхай. Мой Шанхай — это сорок градусов снаружи и невозможность находиться на улице больше пяти минут два месяца каждый год, и ещё три-четыре месяца вокруг, когда погоду можно описать только как "bearable but not comfortable". Мой Шанхай — это трёдневный карантин на два месяца, когда мы буквально жили с минимум воды и еды. Мой Шанхай — это орущие китайцы по утрам и пьяные иностранцы по вечерам под окном. Мой Шанхай — это безумные толпы на всех туристических точках. Мой Шанхай — это хуёвые водители, не умеющие пропускать друг друг люди в метро, курящие уёбки в туалетах... Но даже со всем этим, Шанхай дал мне куда больше, чем взял от меня. Шанхай ещё был про работу. На первой работе в Шанхае я встретил свою будущую жену и водил трёхлетних мальчиков в туалет. На второй работе я обнаружил для себя насколько Шанхай огромен и научился (или нет) контролировать классы в сорок человек, а ещё понял, что люблю преподавать науку. Ну а на третьей работе я остался на пять лет, прошёл с ними карантин и путь от обычного учителя до разработчика уроков — через менеджера центра посередине. Я провёл последний урок в моём кабинете в начале сентябре. Этот кабинет был моим все эти пять лет. Я выбрал его за слегка странную форму неправильного пентагона. Потом я провёл годы оформляя полу-пустые стены и таща в него огромное количество всякой фигни — от сотен проводов, сенсоров, моторов и спикеров в шкафчике до глобуса, самодельных лейденских банок и нескольких разных игрушечных уток. Я учил там с десятком разных китайских учителей, хотя последние полтора года я провёл с Наоми. Конечно, это recency bias, но она — самая лучшая из ко-тичерок, с которыми я имел честь работать. За годы в моей последней компании я видел сотни учеников, за все последние десять лет работы учителем — наверное, в районе тысячи (таки работа в средней школе с классами по сорок человек сильно увеличила это число). Конечно, я не помню большую часть своих учеников. 90-95% ушли из моей памяти. Но я помню детей со странными именами (привет Rainimator-у и The Walking Dead), оч умных детей (прости, Кен, в какой-то момент оригами, которое ты мне подарил, потерялось, но твоя отдача на моих уроках в те первые годы в этой компании делала мою работу легче) и оч бесячих детей (Yiyi? fuck you, i know you are just a little boy but still fuck you, мы с Наоми обнимались, когда ты наконец graduated). Я также встретил огромное количество людей. Я не экстраверт и не очень хорош в поддерживании контакта, и, как и с детьми, большую часть этих людей я забыл. Но я помню китайского чувака, который взял себе имя СиДжей, вёл уроки самостоятельно, иногда забывая, что у него вообще есть ко-тичер. Помню русскую коллегу и её увлекательные истории о романтике в Шанхае. Помню коллегу Шуэ, китайца по национальности со странным происхождением, жена которого выглядела буквально как его копия (а теперь их ребёнок выглядит как маленькая копия их обоих). Конечно, помню своих собственных друзей и те несколько раз, когда я выбирался с ними в клуб, дорогу домой пешком через ночной город и как одна из них на пути домой спиздила шоколадку из круглосуточного магазина. За эти восемь лет жизни тут, Шанхай тоже поменялся. Открылись пять новых линий метро. Начали работу сетевые компании кофе, которых сейчас тут больше, чем сетевых чаевых.