«Пражское кладбище» Умберто Эко — производственный роман Обожаю романы Умберто Эко, но ненавижу их читать! Или почти. В них всегда очень сложно вкатиться. Зато потом — не остановишься. И помнишь всю жизнь. Ещё и перечитываешь, хе-хе. Если «Имя розы» очаровывает, «Маятник Фуко» интеллектуально щекочет, то «Пражское кладбище» бьёт по лицу. И тем не менее — это, конечно, невероятно крутое чтиво. Кардуччи был отчасти республиканец, отчасти монархист, отпетый фанфарон и, к сожалению, отъявленный масон. Он сочинил гимн Сатане, приписывая ему, среди прочего, изобретение паровоза. Эко сознательно помещает читателя в голову отвратительного человека: циничного, трусливого, антисемитского фальсификатора, который ненавидит всех. И именно через эту мерзкую оптику роман рассказывает одну из самых неприятных истин XIX–XX века: история — это последовательность тщательно сконструированных текстов. Не события рождают тексты, а тексты рождают историю. Роман не объясняет, не утешает и не предлагает морального якоря. Здесь нет ни одного положительного героя. Зато есть герой, от которого передёргивает. Но от которого невозможно оторваться! Это роман не про тайные общества, а про почти офисную работу по производству ненависти. Эко не разоблачает конспирологию как глупость. Он показывает её как рациональную технологию. Бурные споры, негодование, попытки противодействовать разгоранию религиозных войн. А Симонини потирал руки, наблюдая оглушительный результат всего лишь одного часа его работы за писчей конторкой. Роман читается как книга про сегодня. Потому что механика не изменилась. Изменились лишь поверхности, с которых мы считываем сакральные сочетания закорючек. Теории заговора опасны не потому, что в них верят сумасшедшие. А потому, что их часто создают абсолютно вменяемые люди. С абсолютно прагматичными целями. И смешно. И грустно. Но больше всего — страшно. После поражения Коммуны жители Франции, даже ярые антиклерикалы, сделались шибко верующими. Поговаривали о строительстве храма на Монмартре в знак общественного искупления трагического и безбожного прошлого. Страшно, потому что это кое-что говорит нам о нашей природе.