Мне было лет двадцать, наверное, когда один дряхлый, сорокалетний старик, смешно шамкая вставными челюстями и надсадно громыхая костылями, одною немощной ногою своей уже утопая в могиле, крикнул вдруг со смертного одра — вся эта ваша молодость, как, впрочем, и вообще жизнь, пролетит в одну секунду, опомниться не успеешь! И омерзительно захохотал, забулькал и весь как-то кособоко затрясся. Что ты такое вообще несёшь — презрительно подумал я и, дерзко поблёскивая недобрыми своими глазами, вызывающе закурил. Тут неделя-то порой тащится, как отравленная черепаха — нет никакой возможности дождаться проклятой пятницы, а он мне про молодость. Тем более — про жизнь! Выжил из ума, старый чёрт, вот и пугает теперь приличных людей! Пролетит! Как же! Посмотрите на этого клоуна! Где-то через неделю после этого события мне исполнилось тридцать. Тридцать полновесных лет. Я немного опешил и даже несколько растерялся от такой новости. Мне? Тридцать? Ганс, мы что — взрослые? Надо как-то остепеняться, говорить серьёзные вещи, заводить знакомого стоматолога и уролога? Ну нет же, мне не может быть тридцать! Только не мне. Ну как минимум ещё хотя бы не сорок! В сорок я видел, что бывает — костыли, зубные протезы и пророческое карканье из тьмы сырого склепа. Нет. До сорока ещё целых десять лет, а это как-никак ого-го ещё сколько времени! Ещё поживём! С такими утешительными мыслями я проходил ещё где-то неделю. Ну может быть дней десять. Не больше! И вот мне уже не сорок, а под полтос блять! Мне уже из могилы даже на молодёжь шипеть поздно, это пускай сорокалетние юнцы так развлекаются. Мне уже такое не по возрасту. Я теперь разве что во снах могу бледной тенью являться и укоризненно звенеть призрачными веригами и хтонически завывать на латыни. А что там ещё через неделю — даже думать не хочется! Видимо праправнуки, боязливо озираясь с натужными улыбками придут рассказывать ополоумевшему деду стишки про зайчика, а я буду бешено и непонимающе таращиться на них и шумно портить воздух в подгузник. Потом усну и мутная слюна потечёт по дряблой щеке. Утешает, хотя и крайне сомнительно, что это у всех так и никому не отвертеться. ( Безумный старческий смех, переходящий в астматический кашель. Занавес).