За три недели до моего рождения моя мама сгоняла на музыкальный конкурс, спела там песню, которую написал мой папа. Они взяли гран-при, уехали домой и разродились Дашенькой. «Господи, какая она страшненькая», – сказала моя мама сразу после эпичной родовой деятельности. Папа был радостно пьян и не согласен с этим заявлением. Но мама всегда настаивала: младенцы рождаются страшненькими, почему все это отрицают? Я это знаю, потому что всё детство меня преследовали семейные шутки про страшненькость. Папа бегал за мамой, делал ей кусь за жопку и хихикал: «Ну вот, а ты говорила – страшненькая! Вроде освоила прямохождение и улучшилась!». А мама соглашалась, что возраст мне к лицу. Сегодня 20 лет (какой ужас), как умерла моя мама (ужас какой). Каждый год в этот день мы созваниваемся с папой и не очень трезвые офигеваем от этого факта. О смерти мамы я узнала из молчания отца. Он зашел домой, посмотрел на меня, я – на него. И стало всё ясно: мамы больше нет. Он упал на колени, обнял меня, и мы долго и громко рыдали. Это случилось 20 лет назад, но по ощущениям – сегодня утром. Добрая часть моих идеалов растет ногами из детства. Например, я всегда знала, что любовь существует, мама и папа это повторяли и показывали. Также я знала, что большинство окружающих семей про звягинцевскую нелюбовь. У подружек дома часто наблюдалась гнетущая атмосфера: кто-то требует накрыть на стол, кто-то зачем-то кричит, а еще – о ужас! – родители моих друзей никогда не были замечены в… касаниях! «Любить – это хотеть касаться», – регулярно цитировал Станиславского папа. Опустим (нет) момент, когда на пятнадцатилетие свадьбы родители чуть не затеяли при нас, детях, нехорошее! Я возмутилась, почему мама вдруг прям за столом подозрительно касается друга, а папа – его жены. Но мне как-то грамотно (и нелепо) объяснили, что это тоже проявление любви и большого доверия между супругами. Мол, изменять и обманывать – плохо, а обнять вместе подружку – хорошо. Теперь вы знаете, откуда растут мои секс-позитивные настроения. Так что, еще будучи десятилетней кнопочкой, я задавалась вопросом: зачем люди женятся и размножаются, если им неприятно взять друг друга за руку или обняться. Можно предположить, конечно, что они это делают тайно, пока никто не видит, но зачем скрывать такие добрые порывы? Эти мои феминизмы – тоже следствие воспитания. Моя мама была карьеристкой (и начальником папы, но это случилось уже после моего рождения!) и с ноги залетала в любые высокие кабинеты. А еще все детство мне объясняла, что я не обязана никому прислуживать и могу делать что хочу. А папа варил самый вкусный борщ на свете и поддакивал. Я не знала, что есть какие-то там женские или мужские обязанности, это было для меня открытием во взрослой жизни. Меня растили с пониманием того, что люди разные, выбирают разное, хотят разного, но иногда вдруг начинают друг друга любить, отчего их непохожие жизни выстраиваются в совместный план – и всё становится еще лучше. Папа все детство твердил мне, что я крайне умненькая и красивенькая, потому что я – следствие великой любви. Что уж там, он до сих пор мне об этом напоминает. А я думаю, что моя одержимость любовными переживаниями – заслуга моих родителей. Я хочу безмерно любить свою работу, хочу бесконечно обожать своего партнера, хочу быть влюбленной в свою спальню или платьишко! И всю свою жизнь не хочу соглашаться на меньшее. Видимо, моя мама была воплощением такой любви – ее любил папа, любили коллеги, любили слушатели, и это было взаимно. И это не закончилось с ее уходом. Хорошая новость – любовь не умирает и не знает скуки. Плохая новость – человек смертен, и смерть – сука. Скорее обнимите тех, кого любите. И бегите, если обнять не хочется. Не нужно тратить жизнь на людей, которых вам не хочется трогать. Спасибо, мама, за жизнь. Я ее всё еще люблю, как ты и учила!