Чулки Иосифа: смех над нелепым святым (к 23 февраля) Почти что карнавальный слой культа святого Иосифа в Северо-Западной Европе начинается с очень конкретной вещи: в Ахене с XIII века показывали «Hosen» Иосифа — то ли чулки, то ли штаны, то ли сапоги, и которые при этом считали вдобавок и пеленками Христа (ведь они будто бы были «сшиты из Иосифовых чулок»). Реликвия стала магнитом для паломников и частью большого религиозного спектакля: с 1349 года «великие реликвии Ахена» показывали на большом паломничестве раз в семь лет — рядом с рубашкой Марии, что она носила при Рождестве, набедренной повязкой Христа и плащаницей Иоанна Крестителя. Штаны Иосифа запускают целую визуальную историю про бедность и заботу, где святого одновременно почитают и дразнят: да, он конечно спасает младенца от холода собственными чулками, но при этом все равно остается смешным стариком, буквально потерявшим штаны. Отсюда — буйный репертуар рождественских игр и «колыбельных пьес» (Kindelwiegenspiele): Иосиф качает люльку и поет, а вокруг него разыгрывают сцены унижения бедного старикашки. В хессенской рождественской пьесе из Фридберга в XV веке Иосиф, уже босоногий и в поношенных чулках, отдает их на пеленки, потом идет в трактир просить помощи — и там его встречают служанки, которые не просто смеются, а орут ему в лицо «чего ты хочешь, козлобород старый?» и даже бьют его. Примерно то же время происходит еще один визуальных удар под дых Иосифу — тот буквально «срастается» с ослом. На небольшой расписной панели из южно-нидерландского табернакля (ок. 1400) композиция устроена так, что у головы Иосифа торчат ослиные уши — не как случайная накладка, а как прозрачная насмешка: приравнять старого мужика к ослу. Та же логика работает и позднее — хотя и уже более «вежливо». В Поклонении волхвов у Мастера алтаря св. Варфоломея (ок. 1500) Иосиф стоит рядом с животными в сарае. Близость ослиных ушей к Иосифу снова читается как недвусмысленная ссылка на его простоватость и насмешка над святым. Далее подключается еще и иконография рогоносца. Тема старого мужа, которого легко заподозрить в роли обманутого молодой женой, в позднесредневековой культуре была огромной — и Иосифу ее постоянно подсовывают через детали: позы, выражения, соседство с молодостью Марии, бытовые атрибуты, подчеркнуто неловкие ситуации (дедуля готовит кашку). В том числе и поэтому чулки Иосифа становятся почти эмблемой его посмешного статуса — вплоть до того, что на некоторых работах он  занят тем, что сам себе вяжет чулки. Иногда Иосиф настолько нарочито стоит без штанов, что откровенно сопоставляется художниками с изображениями людей в костюмах дурака. У Ганса Сакса старик-дурак, например, ходит в колпаке с ослиными ушами; а у Урса Графа появляется вариант, где этот мотив доведен до карикатуры: дурак без штанов с ослиными ушами. Опять сходство с Иосифом, которое современники этих сюжетов не могли не замечать. У Иосифа в картинках есть отдельная «профессия» – пить. На многих изображениях он откровенно прикладывается к бутылке. Тут явно обыгрывается, помимо всего прочего, и его неумеренность в выпивке – в рождественских пьесах Иосиф, к примеру, объявляет, что понесет люльку, но только сперва «промоет свою старую глотку». В Ludus in cunabilis Christi он пьет и угощает вином вообще всех – гостей, Марию, повитуху и даже младенца Иисуса Христа, чтобы тот заснул. Поэтому и на изображениях Иосиф порой напоминает деревенского бугая: открытый рот, зубы наружу, туповатый взгляд – и рядом осел или вол, чтобы зритель не сомневался, к какому типажу его приравняли. И наконец, важная деталь: все это не отменяет почитания Иосифа — оно существует одновременно с насмешкой. Это важная штука для чтения изображений раннего Нового времени: Иосиф становится фигурой, через которую можно проговорить неловкие темы (бедность, старость, алкоголизм, мужская несостоятельность, бытовая суета, помощь жене, несоответствие возрастов супругов, измены). В тех же пьесах пьющий Иосиф одновременно