Все чаще в последнее время думаю о том, что приятнее общаться с теми людьми, которые оставляют после себя, как бы это выразить… Тишину, а не шум. Наверное, не очень понятно. Идея не в буквальной тишине, а в каком-то ощущении цельной завершенности присутствия. Вам ведь знакомо понятие «визуальный шум»? Ну вот и от людей так бывает. Причем человек, беседа с ним, не обязательно должны сопровождаться тишью. Я знаю людей, тишине и миру в душе, после бесед с которыми, могут предшествовать и улыбки, и смех, и, порой, даже слезы. У нашего не очень известного широкой публике культуролога и философа Григория Померанца была жена, переводчик позднего Рильке Зинаида Миркина. Она довольно много писала стихов, ныне забытых, недавно я прочел у нее: Тишина - это значит, что Богу Не мешает совсем ничего, Что свободно сияет дорога Для крылатых посланцев Его. В тишине превращается в небыль, Замирает, бездействует грех. Тишина - это значит, что небо Всем открыто, доступно для всех. Тихий ветер деревья баюкал. Ель, шурша, прислонилась к сосне. Тишина - не отсутствие звуков, А присутствие Бога во мне. Мне нравится это лирическое рассуждение, и, как будто бы, в нем угадывается то, о чем я говорю. В молебном каноне ко Пресвятой Богородице мы читаем перед тем, как подойти к потиру: Молю, Дево, душевное смущение и печали моея бурю разорити: Ты бо, Богоневестная, Начальника тишины Христа родила еси, едина Пречистая… Написанный, вероятно, более тысячи лет назад в VIII веке Канон создавался в гораздо более тихое время, нежели сейчас. Его автор, по одной из версий в патристике, Феоктирист Медикийский, да, жил в неспокойное время Византийской империи, но ни информации, ни шума городского или людского, ни образов перед глазами столько не было. Но уже тогда люди искали тишины, а Спасителя называли её Начальником. Мне кажется, примерно об этом писала и Миркина: шум ветра, смех ребенка, доброе слово друга, даже грозовой перекат не лишают нас это тиши. Но сколько в общении, чтении того и такого, после чего в душе так шумно! Миркина, конечно, развивает размышления Цветаевой, с которыми, несомненно, была знакома (мое ли это открытие – я не знаю). В нежном эссе 1929 года о Наталье Гончаровой Цветаева пишет: «Тишина - не отсутствие звуков, а отсутствие лишних звуков». Это последний хороший период в ее жизни, она живет в Медоне под Парижем, еще издается и пока не нуждается. До возвращения в СССР еще целых десять лет, до Елабуги – двенадцать... И потому она рассуждает о милом, почти прустовском понимании внутреннего мира. Надо сказать, именно тогда Цветаева была ближе всего к Прусту. Не знакомая с ним лично, она уверяла: «Пруст видел ‘‘скорбь вещей’’» (Прения о Прусте во Франко-русской студии Фохта в Париже, 1929-1930 гг.), и едва ли можно сказать точнее. А ведь после него – Пруста, самого многословного автора из всех, что вы знаете, остается такое чистое ощущение тишины, такое, что не хочется говорить и писать. И это, конечно, благо. С Джойсом, Андреем Белым и Водолазкиным – не так. Поэтому, и по причине растраченного времени и слов, я стал ценить людей, которые умудряются сохранить тишину в себе и даже – поделиться ей с тобой. К ним я, конечно, едва ли отношусь, но стараюсь быть (или стать) таким человеком для своих собеседников и родных. Не скрою, это требует сил и смирения, стяжать которые мне порой очень тяжело. Тютчеву было 27, когда он написал: «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои». Мы над своим Silentium! еще работаем.