«Иванов» (реж. М. Бычков, Воронежский Камерный театр) На премьеру Женовача вот не дошла, а в Воронеж на «Иванова» поехала. Не зря мне хвалили этот спектакль Бычкова. Есть театр - достаточно классичный внешне, строящийся на мельчайших деталях и акцентах, - который можно делать, только имея в распоряжении актеров, которые могут собою наполнять даже тишину. Вячеслав Гардер таким актером, безусловно, является (рада, что попала именно на состав с ним). У Чехова в пьесе периодически сова ухала. Здесь тоже. Да и в целом, в спектакле с партитурной точностью прописаны все шумы и шорохи, усиливающие ощущение депрессивной невыносимости. Но главными музыкальными акцентами-лейтмотивами у Бычкова стала «Лебединая песня» Шуберта и «Эх, яблочко». У Иванова трижды повторяется почти одна и та же мизансцена: он молча спиной к залу стоит под музыку Шуберта в луче софита. Первый раз - в самом начале. Второй - после ссоры с Сарой: она, уже почти умирающая, увидела приехавшую к нему Шурочку - какой она сделала вывод, ясно, а он сначала сдерживается, а потом злится от неправды, произносимой в его адрес, от необходимости оправдываться в том, чего не делал. И эта бесславная сцена под Шуберта показывает его отчаяние лучше любых слов. И третий раз - финал: Иванов, во фраке и белых перчатках (он же готовился к своей собственной свадьбе), опять в луче софита, несколько театрально изображает то, как он стреляется - замедленными жестами как в немом кино показывает, куда направляет пистолет. Он - на авансцене. Все на него смотрят. Но в то же самое время он один. И это его театральное самоубийство - не игра на публику, а кульминация безысходности. Когда и есть силы только на игру, на отчаянное комикование. То, что Гардер делает пластически в этой сцене, думаю, ещё и отсылка к знаменитому портрету Мейерхольда (Григорьева) - где он стоит в очень похожей одежде с неестественно вывернутыми руками (или это только моя ассоциация, не знаю). С одной стороны, он с Шубертом, с другой, - «Эх, яблочко». Иванов в свете софита - ясный образ его погружения в себя: он внутри этого светового пятна, огражденный от всего другого мира. Правда, этот внешний мир активно к нему лезет - в первой сцене «Яблочко» буквально прерывает Шуберта, весьма назойливо отвлекая Иванова от его мыслей. Эта пошлятина извне, на которую невольно дергаешься. Иванов уходит в себя не только в этих трех сценах с Шубертом - он, и якобы развлекаясь у Лебедевых, смотрит куда-то вдаль. Он существует всегда перпендикулярно остальным: все сидят - он нервно вышагивает вдоль комнаты. И немудренно, что от пошлятины Лебедевых, хочется уйти в себя - дамы в этом семействе выглядят весьма гротескно (в нелепых шляпках, с идиотскими разговорами про то, что зря чай потратили - а он все равно не выпил). Шурочка может и более живая: пожалуй, она - единственная, с кем он поговорил, глядя в глаза, а не прячась. Их финальный разговор с попытками ее убедить отказаться от свадьбы - каждый стоит у противоположной кулисы, но между ними есть диалог. Но именно этот диалог его и доводит: она насильственно хочет его спасти, чем и не оставляет ему другого выбора - самоубийством избавиться точно от всего. Собственно, Иванов в том состоянии, когда любой контакт с внешним миром делает только хуже. Кто-то упрекает его - ему плохо даже не от упрёков, а от необходимости доказывать, что его не так поняли, что не такой он подлец. «Вам со стороны виднее» - а что он ещё может сказать. Оправдываться и глупо, и сил нет. Ему кажется, что все только и смотрят на него, а он хочет уйти в себя. Но и те, кто хотят поддержать, тоже делают только хуже. Жена в ответ на его признание, что он дома себе места не находит, просит остаться - он в этом слышит, что его опять не поняли. Отец Шурочки пытается уговорить на свадьбу, предлагает деньги - опять хотел блага, а только унизил. Визуально спектакль также предельно минималистичен. Серая выгородка. Перемещение из дома Ивановых в дом Лебедевых обозначается лишь появлением абажура (правда, трудно сказать,