Это я умирал под обстрелом в овраге в полушаге к Рейхстагу, сгорал, как бумага, замерзал на Урале в ледяных перевалах, полной грудью вдыхал под водою Байкала, я ломался, стекал фаршем по серым стенам, изливался рекой, пересохшими венами, на столе в ярком свете под скальпелем помер, ножевое в Мытищах, отравление на море, разбивался о камни, асфальт и щебенку, был исколот, расстрелян, сожжён, расчленен, умирал я в утробе и заживо в гробе, ну, конечно, гробу, в лагерях, на природе, и в подвалах, застенках, квартирах, парадах, мои кости везде, всюду прах, водка, ладан, как лосось на истоках реки своей плотью кормил деток, мальки ели на мелководье. Умирал, умираю, умру ещё точно. Мне не страшно. Почти. Потому что за точкой жизнь бежит с новой строчки, строчит мощной очередью. Нет мелодии без гробовой тишины, нет и жизни, что не закончится.