О том как прошел вечер памяти Юрия Бутусова рассказала Жанна Зарецкая, специально для «Фонтанки.ру»: Это очень питерская история. Город просто не мог не отреагировать на новость о том, что режиссер Юрий Бутусов не будет похоронен в Петербурге — ни в Комарово, ни на Смоленском, которое в те­чение месяца рассматривалось как возможный вариант. Ритуального прощания здесь, стало быть, в отличие от Москвы, не предвидится. В этом тоже есть какой-то символизм. Город не прощается, а продолжает диалог с большим художником, с любимым режиссером. Именно такую интонацию и задал вечеру его ведущий Андрей Могучий, начав говорить не о сугубо личном, сохраненном памятью, а о личном-поколенческом. Так бывает, когда близкий человек уходит несправедливо рано, и вдруг сознаешь, что настало время осмыслять его не как товарища, коллегу, а как явление. И начинаешь все равно от себя, потому что ни с чего другого начинать и невозможно: «Мы с Юрой — одногодки, и, занимаясь одной профессией, мы находились в одном поле. Это было поле конкуренции — режиссеры всегда конкуренты, так устроена профессия. Но мы всегда радовались удачам друг друга — это правило железное, по-другому просто не могло быть. Был такой счастливый момент, когда в город приехали Юра, Слава Полунин, и меня тоже здесь распределили. И мне показалось, что в городе тогда появилось правильное электричество. Эту энергию Юры я чувствую до сих пор» Это было очень правильное начало, потому что сразу возник эффект Юриного присутствия в Петербурге. Присутствия, которого не может отменить ничто. Счастливый момент, про который говорил Могучий, — это не рубеж веков и даже не нулевые, а начало десятых годов. Получается, что за десять предыдущих лет — всего лишь за десять — бешеная активность этих людей обеспечила Петербургу полный апдейт театральных форм и смыслов, продекларировав абсурдность каких бы то ни было ограничений в сфере творчества. С такой безоговорочной свободой художника Петербург не сталкивался с 1920-х авангардных годов. Поначалу на их спектаклях нет-нет да и мелькало в голове: «А что, так можно было?» Но к хорошему, как известно, привыкаешь быстро. Юные поклонники Бутусова рассказывали мне, что ждали его премьер, как ждут дети Рождества, в предвкушении безотчетного счастья и непостижимого уму чуда. Да умом его никто и не пытался постичь. Подсаживались на Юрину волну, впадали в транс, переживали невесомость на лихих бутусовских аттракционах. Его спектакли гораздо больше напоминали неистовые рейвы, чем благообразные театральные представления. «В театр после серьезных взрослых людей — таких, как Товстоногов, — пришли подростки от режиссуры, — продолжил Могучий. — И такими мы остались по сей день: несерьезными людьми, сорванцами. Юра — точно. При этом он был художником. А это талант еще более редкий, чем талант режиссера. И он был капризен как художник. Бескомпромиссен как художник. И одинок как художник. Такой одинокий воин красоты». Поначалу эти отпетые тинейджеры ставили именно то, чего отечественный театр был насильно лишен — абсурдистов: Могучий начинал с Ионеско, Бутусов — с Беккета. Так, как дебютировал Юра, чей первый же спектакль немедленно стал легендой и остается ею по сей день, — не дебютирует никто. Речь про «В ожидании Годо» по пьесе Беккета в крошечном театре «На Крюковом канале» с четверкой студентов выпускного курса Вениамина Фильштинского: Трухиным, Хабенским, Пореченковым и Зибровым. Стать полностью можно прочитать ТУТ Видео с воспоминаниями А. Новикова о работе с Юрием Николаевичем взято из просторов ТГ.