Я, когда говорю, что пишу четыре года, думаю: не вру ли? Если вспомнить, в детстве я больше любил канцтовары, чем магазины игрушек. На втором этаже севастопольского «Детского мира» торговали ручками, карандашами, красками. Там стояли альбомы и общие тетради в клеточку. Туда меня тянуло, а первый этаж с играми не возбуждал. В Гаджиево, в Заполярье, канцелярией торговали в отдельном магазинчике. Там стоял восхитительный запах акварели, мела, бумаги. В этом посёлке нас подселили в двухкомнатную квартиру, где уже жила другая семья. В нашей комнате стояла тумбочка. Я открыл ящик и увидел там кисточки, несколько баночек гуаши, карандаши, коробочку с растрескавшейся акварелью. Я помню, как восхищённо сказал маме: «Мам, это же можно целую картину нарисовать!» Мне тогда казалось, что между мной и великим творением искусства стоит только отсутствие инструмента. Помню её скептически поджатый, в ямочку, подбородок. Она оказалась права, картину я так и не нарисовал. Я больше нюхал краски, облизывал кисточки или сушил их о горящую лампочку (влага смешно шипела) пока она не лопнула. Тогда же, в первом классе гаджиевской школы, я взял в библиотеке «Хоббит» Толкиена, на него была очередь. «Хоббит» так меня впечатлил, что я выпросил у мамы тетрадку и начал писать в ней историю о двух герцогах: светлом и тёмном. Как звали светлого, я не помню, а тёмного назвал Блэком Ангерром. В этом средневековом мире герцоги летали на вертолётах, и во время одного такого полёта тёмный герцог потерпел крушение и оказался в холмистом редколесье (совсем как родные крымские леса), населённом огромными пауками. Историю эту я так и не закончил. Наверное, светлый герцог, имя которого я забыл, его спасёт, и они станут друзьями не разлей вода. В четвёртом классе наша молодая классная руководительница Татьяна Андрониковна (как мы её любили!) предложила классу написать сказку. В моей сказке мальчик нашёл волшебный сундук, который мог перенести его в любую точку Земли. Тогда я впервые в жизни задумался над отходом от штампов. Когда мальчик делал уроки, перед ним вилась муха. Сначала я написал «назойливая», потом исправил на более редкий эпитет «приставучая». Удивительно, что я это до сих пор помню. А ещё помню, что на полях, поперёк написал стишок: Под жарким солнцем иноземным, В широкой островерхой шляпе. Ты догадался, верно, первым, Что мы находимся в Анапе» В Анапе я никогда не был, но включил её в сказку, как один из пунктов путешествия героя. Потом я перевёл в стихотворную форму одну из крымских легенд, была у меня такая зачитанная до дыр книжица: «Мифы и легенды народов Крыма». Это была легенда про кизил, шайтанову ягоду. Начиналась она так: «К Аллаху раз пришёл Шайтан, Нечистый был хитёр, И с льстивой речью он вошёл К Всевышнему в шатёр», а дальше не помню. Была там ещё какая-то легенда о кольце, тоже переложенная в стихи. В тринадцать лет я прочитал «Мастера и Маргариту» и сразу же перечитал второй раз. Мне казалось чем-то чудесным и невероятным, что слова можно сложить в таком порядке, что в них хочется прыгнуть и больше не выныривать. Я захотел писать так же. Помню, что пробовал сочинять что-то приключенческое, но вряд ли закончил, потому что перечитывал и понимал: так, как пишет Булгаков, у меня не получается. Нет той музыки. В четырнадцать меня отправили в детский санаторий «Волна» в Феодосии. На «тихих часах» нам было скучно: в окно врывался морской ветер, приносил людской гомон с пляжа, шум волн, стук колёс проносящихся поездов, а мы, взрослые (как нам виделось) четырнадцатилетки, должны, как малыши, лежать днём в постельках. Нянечки следили, чтобы ме не вставали, и всё, что нам оставалось, это переговариваться. Как-то раз я пересказал «Страж птицу» Шекли. Пацанам понравилось, они потребовали ещё. С того дня меня назначили «Главным писюном по фантастике». Как «тихий час», так у нас театр без микрофона: то «День Триффидов» Уиндема, то Бестер с «Человеком без лица», то «День гнева» Гансовского, то Гамильтоновские «Звёздные короли». Если забывал