С трудом осилила интервью Полозковой. Что показалось действительно любопытным, это тонна комментариев «разонравились ее стихи». Многие пишут, что стихи, которые буквально вчера еще нравились, сегодня вызывают отторжение. У меня есть гипотеза, почему. Мне ее стихи не нравились никогда, ни ЖЖ-шные времена, ни в счастливые 2010-е и упаси боже, в страшный 2022. В интервью на «Живом гвозде» мне прямо задали вопрос, почему я не продаю ее в книжном и я вежливо отмазалась. Я знаю формальный ответ: псеводпоэтичность, отсуствие метафорической глубины, изобретательности языка; поверхностность, банальность. Проседает ритм и структура. После ее интервью и комментариев я смогла сформулировать свой ответ. Полозкова популярна из-за обилия триггеров вроде женской боли, тоски, одиночества, несчастной любви. Они эмоционально цепляют, привлекают внимание и создают дешевый дофамин совпадения чувств лирического героя и тебя лично. Все это происходит в рифме, и это создает ощущение поэзии. Популярность ее стихов держатся на эмоциональной манипуляции, а не искусстве работы со словом. Не в создании миров, не в создании многогранных живых персонажей. Еще больше — лирический герой Полозковой — она сама и это делает вклад в культ личности автора. Чтобы нравились ее стихи, надо ассоциировать себя с ней. После последнего интервью любая ассоциация с ней вызывает рвотные позывы, поэтому и стихи «магическим образом» перестают работать. Для параллели — Лев Толстой или Набоков. Мы знаем, каким ублюдком был Толстой, но становится ли Анна Каренина от этого менее восхитительной? Нет. У Толстого есть редкий, присущий гениальным писателям «дар наблюдателя». Анна Каренина состоит из плоти и крови, дышит, злится, ревнует, как настоящая, хотя сам Толстой не дворянская женщина средних лет, которая с головой уходит в запретную любовь. Завитки волос на шее Анны двигаются в такт ее дыханию каждый раз, когда мы открываем книгу. Невозможно ассоциировать себя с Гумбертом из Лолиты, потому что одно его существование вызывает тошноту. Перестает ли Лолита быть произведением искусства? Нет, как и сам персонаж Гумберта, а точнее то, каким богатством языка и точности в деталях его нарисовали. Искусство Толстого и Набокова стоят отдельно от них самих. Можно попытаться провести параллель с Цветаевой — drama queen в чистом виде. Та еще сука, но даже Цветаева не ставит себя выше ремесла. Несмотря на весь дьявольский навар эмоций, который из нее прет, прежде чем вывалить его в мир, Цветаева строит из него сложную и красивую конструкцию из скачущих ритмов, архаизмов, грамматических разрывов. У Цветаевой нет «Марина написала о разводе», у нее «Пенелопа ткет и плачет, не для мужа — для войны». И это — поэзия. Поэзия Полозковой себя-центричная. В ней нет других персонажей, она не создает миры, не наблюдает за другими. Каждое ее стихотворение — исповедь я-я-я-я, с одной и той же узнаваемой интонацией. И читатели, конечно, теперь хотят сказать — знаешь что, дорогая, есть в мире кто-то кроме тебя. И пора тебе это сказать