Куда ни смотри в индоевропейском мире, везде проступает одна и та же мысль: порядок жизни держится не на случайности, а на повторяемом ритме, в котором труд, время и плод связаны между собой. У славян годовой круг был не отвлечённым календарём, а системой обрядов, вплетённых в смену сезонов, поминовение предков, плодородие и хозяйственный цикл; сама жизнь общины была включена в возвращение сроков, а не в ожидание произвольного чуда. У греков эта же логика получила иной образ: Деметра стала не просто богиней зерна, а фигурой, через которую осмыслялись голод, возвращение роста и зависимость человека от ритма земли. Миф о ней и Персефоне связывался с сезонной сменой плодородия, а элевсинская традиция прямо соотносила цикл зерна с циклом человеческой жизни. В ведийской Индии тот же принцип был помыслен уже не как образ матери-хлеба, а как космический порядок: рита обозначала строй, в котором природное, нравственное и ритуальное неразделимы. Даже боги не стоят вне него, а сила обряда понимается как участие человека в поддержании верного строя мира. Поэтому особенно наивно путать цикличность с пассивностью. Архаическое сознание нигде не учит бездействию: оно учит соразмерности. Цикл не отменяет воли, а требует точного участия в сроке. Фатализм начинается там, где человек хочет заменить действие ссылкой на судьбу; подлинное мифологическое мышление, напротив, напоминает, что возвращается не всё подряд, а только то, что было действительно внесено в ткань мира.