Прошлой ночью читал «Англоманию» Алексея Зимина. Фрэнсис Бэкон, пуритане, бритва Оккама, пудинг и все прочие в ней перестают быть бронзовыми пыльными статуями или абстракциями, и делаются твоей реальностью и поводами для мысли. «Англомания» Зимина – как «Имя Розы» Эко, только прикидывается нон-фикшеном. Страсти и сюжетных разворотов в ней не меньше. Финал главы о рождении великой литературы из площадного мата: «Первое большое издание Шекспира появилось уже после его смерти. Друзья и коллеги собрали все имеющиеся списки пьес и стихов и опубликовали в одном томе ин-фолио. Символично, что писателя-призрака, которого уже не разглядеть через века, в печать отправлял слепой наборщик Уильям Джаггард. Эта книга начинается с последней, точно принадлежавшей перу Шекспира пьесы «Буря». Окончен праздник. В этом представленье Актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, Свершив свой труд, растаяли они. – Вот так, подобно призракам без плоти, Когда-нибудь растают, словно дым, И тучами увенчанные горы, И горделивые дворцы и храмы, И даже весь – о да, весь шар земной. И как от этих бестелесных масок, От них не сохранится и следа. Мы созданы из вещества того же, Что наши сны. И сном окружена Вся наша маленькая жизнь. Но мир не собирался исчезать в сонном забытьи. Он как раз наоборот – только просыпался».