Сегодня в Барселоне должна умереть 25-летняя девушка. Её зовут Ноэлия Кастильо Рамос. Ей официально разрешили эвтаназию. Я сначала подумала — нуо очередная громкая история. Потом начала читать. И стало не по себе. В подростковом возрасте, когда она жила в приюте, её изнасиловали. Группой. Дальше — то, что обычно называют «последствиями». Как будто это что-то лёгкое и проходящее. Тяжёлая депрессия. Попытка самоубийства. Частичный паралич. Хроническая боль. И жизнь, которую она сама описывала как невыносимую. Она просит разрешение умереть. Отец — запрещает. Два года суды решают: имеет ли человек право не жить. И вот это место меня больше всего ломает. Пока взрослые люди в мантиях выясняли, можно ли ей умереть, кто-нибудь вообще пытался сделать так, чтобы ей стало хоть немного легче жить? Потому что, как человек, который работает с депрессиями, я не верю, что здесь было сделано всё возможное. Я не обесцениваю её боль. Я как раз про обратное. Даже после самых страшных травм есть лечение. Есть препараты. Есть психотерапия. Есть работа, которая иногда тяжёлая, долгая, но возвращает человека к жизни. А здесь ощущение, что вместо «давайте попробуем помочь» включилось «давайте решим, имеет ли она право умереть». И это очень страшный сдвиг. Потому что за этой историей — не только один человек. За ней тысячи тех, кто пережил насилие и остался с этим один на один. И именно поэтому я так много пишу про профилактику и про раннюю помощь. Потому что чем раньше рядом появляется кто-то живой и компетентный, тем меньше шансов, что всё закончится вот так. Тяжёлая история. И очень неудобный вопрос: мы правда сделали всё, чтобы человек захотел жить? Или просто научились красиво разрешать ему не жить? Крепкова без фильтра