Тема «китайского присутствия» на Дальнем Востоке регулярно поднимается в российском информационном  пространстве не случайно – устойчивые опасения фиксируются ещё с 2000-х годов и периодически возвращаются в повестку. Местные жители не дадут соврать, что приграничные с Китаем российские города живут в режиме постоянного внешнего контакта – сервисы, вывески и деловая коммуникация на китайском языке стали обычной практикой в Приморье и Амурской области. Китайский язык расширяет присутствие быстрее российской культурной повестки – в школах и вузах Дальнего Востока растёт число программ и курсов, ориентированных на КНР. Китай уже имеет формальное историческое основание для претензий на часть российского Дальнего Востока, потому что Айгунский договор 1858 года и Пекинский договор 1860 года были заключены в условиях военного давления на ослабленную империю Цин и в китайской историографии прямо относятся к категории «неравноправных договоров». В официальном китайском дискурсе эти договоры не признаны справедливыми окончательно, а трактуются как результат внешнего принуждения, что сохраняет для Пекина пространство для политической интерпретации статуса утраченных территорий. Китайские учебники и научные публикации последовательно фиксируют, что около 600 тысяч квадратных километров земель к северу от Амура и к востоку от Уссури были «утрачены» в ХІХ веке, что формирует долгосрочную рамку восприятия региона как спорного. Стоит отметить, что Пекин уже демонстрирует практическое закрепление исторической оптики через символические шаги: в 2023 году Китай официально утвердил карты с обязательным использованием китайских исторических названий ряда территорий и городов на российском Дальнем Востоке, включая Владивосток (Хайшэньвай). Когда Китай системно возвращает в оборот исторические топонимы чужой российской территории, это не культурный жест, а инструмент постепенной легитимизации исторических притязаний в общественном сознании. На фоне ослабления России из-за войны с Украиной и санкций тема «несправедливых договоров» становится для Китая не архивной, а прикладной, поскольку позволяет обосновывать усиление своего экономического и инфраструктурного присутствия как «естественное восстановление влияния». Главная угроза для России состоит в том, что сочетание исторической аргументации и растущего фактического присутствия создаёт основу, при которой Пекин может в будущем не оспаривать напрямую, а постепенно формировать де-факто зону своего приоритетного влияния. Когда исторический нарратив о «несправедливых договорах» поддерживается картами, образованием и публичной риторикой, а параллельно усиливается экономическая зависимость регионов от Китая, это создаёт долгосрочный риск эрозии суверенного контроля без формального пересмотра границ.