Консерватизм и пустота В России считается, что наш доморощенный консерватизм в отличие от консерватизмов других богоспасаемых народов находится в крайне гнетущем положении, ведь у него нет традиции, на которую можно опереться и которую стоит сохранять. У англичан есть королева и парламент, лорды, бароны и прочие пэры. У французов есть свобода, равенство и братство. У немцев — танки, автопром, пиво и колбаса. А у нас? Зияющая пустота на месте национальной самоидентификации, переодически заполняемая сверху образами из самых «клюквенных» кинолент Голливуда. Советский проект настолько глубоко переработал всё наше жизнеустройство и коллективное мировоззрение, что любое прошлое, старше 80 лет, вызывает в нашем воображении разве что причудливые лубочные карикатуры, мало имеющие общего с реальной жизнью наших предков даже времён Серебряного века. Поэтому любые попытки ухода к неким корням всегда выглядят как неуклюжий косплей с политической подоплёкой — словно славянофил Константин Аксаков, напоминавший своими пёстрыми рубахами современникам персидского вельможу нежели русского мужика. По правде говоря, этот феномен внутренней опустошённости консервативных форм мышления не является чем-то уникальным для России, но преследует консерватизм с самого его возникновения. Так, в своих «Размышлениях о Французской революции» основатель политического консерватизма Эдмунд Бёрк отстаивает вовсе не древние английские традиции, хотя к ним и апеллирует, но всего лишь 100 лет назад возникший либеральный парламентский порядок, созданный Славной революцией во многом усилиями тех самых «адвокатов», третьего сословия, которое Бёрк так неистово презирает во Франции. Гораздо больше на консерватора в этом отношении похож другой англичанин — Томас Гоббс, но тому вовсе не принципиально, насколько древними являются социальные инстиуты и ведут ли монаршие особы свой род от Адама — государственный порядок первичен, даже если был создан по прихоти пятки левой ноги выскочки-тирана Кромвеля. Что касается русских консерваторов, то они то как раз защищали куда более древний самодержавный строй, основанный на экономической эксплуатации русского крепостного населения. Пожалуй, трудно себе вообразить традицию глубже, нежели традицию рабства, возникшую вместе с первыми цивилизациями Месопотамии, Египта, Мезоамерики, Китая и прочих. И крепостник Николай Карамзин, защищающий многовековое рабство на Руси перед лицом царя-реформатора Александра I, имеет куда больше общего с архаикой, нежели подвергнувшийся либеральной пропаганде Бёрк. Не зря, собственно, Карамзин был историком — знал, откуда ноги растут. Другие родоначальники отечественной консервативной мысли — ранее упомянутые славянофилы, выступавшие против модерновых форм национального государства, которое в России начали возводить Романовы. Для них идеалом были русская община и православная церковь, попранная петровским европеизированным абсолютизмом. Конечно, славянофилы были романтики и видели в том же крестьянской поземельной общине с её коллективными формами хозяйствования нечто «исконное», хотя она была примерно таким же новоделом, каким было на Руси самодержавие. По сравнению с другими «выдумщиками» европейских наций ранние славянофилы мало чем отличались, заполняя свой традиционалистский нарратив либеральными требованиями, вроде того же освобождения крестьян и создания предпарламента («Земского собора»). Что интересно, впоследствии весь этот славянофильский консервативный дискурс без зазрения совести переймут, казалось бы, его главные оппоненты — социалисты-революционеры, вроде Герцена и Бакунина, призывавшие Александра II не к радикальному слому российской жизни, что сделали большевики, но к возрождению старых добрых порядков, пускай они и были зачастую плодом воображения русской интеллигенции. Таким образом консерватизм оказывается сапожником без сапог, формой мышления без конкретных программных требований, и вряд ли может претендовать на наименование полноценной идеологии. Ведь в роли носителей духо