Элла — так было написано в паспорте. Но родители всегда звали её Эля. Эля росла в семье судей. Отец — судья. Мать — судья. Квартира в хорошем районе, порядок, закон превыше всего. И дочь должна была продолжить династию. Но Эля с детства была... другой. Пока родители разбирали судебные дела, она сидела в своей комнате и шила. Платья для кукол — крошечные, с кружевами, с бантиками. Каждое — маленький шедевр. — Эля, брось эти тряпки, — говорила мама. — Иди учи английский. — Моя девочка, — говорил папа, — ты умная. Ты станешь хорошим юристом. Он любил её. Очень. Но любил строго, как судья любит закон. Когда Эле исполнилось семнадцать, разговор был коротким: — Ты поступаешь на юридический. — Но папа, я хочу быть модельером... — На юридический. Разговор окончен. Эля поступила. Училась хорошо — для папы. Получала пятёрки. А дома, по ночам, рисовала эскизы платьев в тетрадке. И прятала её под матрас. Несбывшаяся мечта. Когда Эле было двадцать четыре года отец заболел. Диагноз страшный. Лечение долгое, дорогое. Папа перестал работать, стал тише, мягче. В последние месяцы он часто держал Элю за руку: — Моя девочка... ты будешь хорошим юристом. Обещай мне. Это была не команда. Это была просьба умирающего отца. — Обещаю, папа. Он умер через полгода. Тихо, во сне. Мать не плакала. Ушла с головой в работу — судебные дела с утра до ночи. Дома была как призрак. Молчаливая. Холодная. Через месяц после похорон она сказала: — Иди работать. Я устроила тебя в юридическое бюро к коллеге. Начинаешь в понедельник. Эля открыла рот — сказать что? Что не может? Что не хочет? Но мать уже отвернулась Юридическое бюро. Стеклянные двери, строгие костюмы, стопки дел. Эля пыталась. Честно пыталась. Но не могла писать холодные, жёсткие слова. За каждым иском были люди, боль, разбитые семьи. Она видела их, чувствовала — и не могла превратить в параграфы. Через месяц начальник вызвал её: — Эля, ты хороший человек. Но ты не юрист. Это не твоё. Я звонил твоей матери. Она... недовольна. Но я не могу держать тебя из уважения к ней. Она вышла из бюро в три часа дня. Села на скамейку у фонтана. И подумала: «Я не смогла. Я обманула папу». Чтобы не слушать упрёки матери,она ушла жить в отдельную маленькую квартиру. Следующие два года Эля искала себя. Работала администратором в салоне — уволили за медлительность. Продавцом в магазине одежды — уволили за низкие продажи. Библиотекарем — зарплата копеечная. Нигде не задерживалась дольше трёх месяцев. К двадцати семи годам у Эли не осталось ничего материального — осталось только разочарование в себе. И бесконечные вопросы: «Почему я не могу, как все? Где моё место? Кто я вообще?» Однажды, после очередного увольнения, Эля шла домой с последней зарплатой в кармане. Проходила мимо комиссионного магазина. В витрине стояла швейная машинка — старенькая, потёртая, но рабочая. Ценник — смешной, почти даром. Эля остановилась. Смотрела на эту машинку, как на знак. Она зашла. Купила. Притащила домой. И достала из шкафа ту самую тетрадь с эскизами. Спрятанную когда-то от родителей. Открыла первую страницу. Платье с кружевным воротником. Ей было пятнадцать, когда она это нарисовала. «А что, если я просто попробую?» Первое платье она сшила за неделю. Для себя. Простое, из дешёвой ткани. Но когда она надела его и посмотрела в зеркало — что-то щёлкнуло внутри. Впервые за много лет она узнала себя в отражении. Это была она. Настоящая. Соседка увидела её в этом платье: — Эля! Где купила? Такое красивое! — Сама сшила. — Правда?! А мне сошьёшь? Заплачу! Сарафанное радио заработало. Клиенток было немного. Денег — тоже. Но когда Эля сидела за машинкой, слушала её мерное жужжание, проводила руками по ткани — она была дома. Это было не работой. Это было медитацией. Дыханием. Впервые в жизни она делала то, для чего родилась.