Метафора Леонида Губанова в контексте поэтической антропологии Русский поэт Леонид Губанов, лидер объединения СМОГ (Самое Молодое Общество Гениев), ярчайший представитель московской андеграундной поэзии 1960-1970-х годов, известен своими небывалыми «соединениями слов» (О. Дарк), «экстатической образностью строк» и «фонетическим захлёбом» (Л. П. Быков) — «потоком поэтического бессознательного» (А. Журбин) в «закрученных» метафорах (М. А. Пальчик). Любопытно в этом отношении, какие именно метафоры выбирал Губанов — нередко они становились частью одного общего портрета с «голубыми руками мольберта», «губами фиалковых пророчеств», «лицом топора» и, конечно, «серым конём моих глаз». Принцип подобных телесных, подчас живописных, сюрреалистических метафор, как кажется, заключён в самой специфике творчества автора. Для Губанова, как пишет О. Дарк, живопись стояла на первом месте, как и для многих, кто формировался в 60-е, «в эпоху, когда художники и поэты выступали вместе, художники писали стихи, поэты рисовали (Губанов немного тоже), живопись и поэзия перетекали друг в друга». Стоит отметить, однако, что современное литературоведение ещё не нашло устойчивых способов интерпретации губановского тропа. Наиболее распространённый способ его концептуализации, на данный момент, сводится к эссеистическому, рецептивному взаимодействию со структурами авторской метафоры. Таковы работы О. Дарка, Л. А. Аннинского, Л. П. Быкова. Попытку конструктивного анализа метафоры предприняла М. А. Пальчик, объяснив специфику приёма «нагромождением различных сигнификативных элементов», приводящему к размытию основной концепции и развитию порождающей семантики. Иными словами, метафора у Губанова становится усложнённой, затрудняет нахождение исходного семантического ядра, фактически является «метафорой на метафору», тем самым и выглядит как неклассическое, причудливое сочетание предметов. Данное объяснение стоит признать продуктивным для осмысления структуры лирического сознания поэта, однако вопрос приращения смысла в этом тропе, вопрос интерпретации всё ещё остаётся открытым. Многие строки Леонида Губанова в этом отношении могут свести с ума – «лизнуть твои руки как будто лицо топора», «запятая платья не в диктанте тела», «скоро тёплый ливень губ» – проще признать за ними некоторую условность, чувственное жонглирование частями тела в выражении чего-то за пределами логического, рационального опыта – в воссоздании поэтического мира как иллюзии архаической действительности с её властным бессознательным. С последним можно согласиться, но вряд ли подобная общая характеристика что-то объясняет. Скорее, она останавливает от вникновения в сам смысл метафорических строк, этих семантических сращений одного с другим. Почему именно человеческое тело, организм и его признаки переносятся на области внешнего, внеположенного ему – окружающей действительности, абстрактных понятий, живописи, культуры и, в конце концов, даже божественного? И чей именно портрет рисует художник Леонид Губанов? Не ответом, но направлением к нему могут послужить строки поэта: Меня прошло совсем немного. Ах, все равно я выйду… за там начинают звезды трогать там начинаются ГЛАЗА!!! Кажется, что телесная метафора в поэзии Губанова не просто оживляет, очеловечивает предметы вокруг поэтического субъекта, но и в значительной мере ставит вопрос об открытых границах человека, о его свободе, достижимой путём стремления к полноте бытия, к со-участию этому бытию. Когда человеческое «я» выйдет за некоторую границу «за», преодолеет себя, оно узнает себя настоящего, себя божественного, разделит с Отцом то, что дано Ему в вечной действительности, а человеку лишь в возможности, как об этом писал философ Вл. Соловьёв. Если права О. Седакова, предполагающая в поэзии антропологический опыт, опыт узнавания человека, то что нам даёт губановская метафора в этом смысле? Не способны ли мы встретить в его портретах иное лицо, лицо торжествующей – не лишь тварной, но и творящей природы, живущей в нас? Торже