В продолжение начатой вчера темы великого и могучего русского языка, вспомнила историю своей коллеги-тележурналистки.   Отправили ее брать рекламное интервью для видеоролика с одним дяденькой, который много времени провел в СИЗО, но процесс закончился оправдательным приговором. Не думаю, что он был чист, аки херувим. Мы все его плохо знали с хорошей стороны, честно говоря. Но поскольку дело в суде развалилось, человека надо было считать невиновным.   Он вернулся руководить бизнесом, начал давать рекламу, и всем, кто с ним общался для СМИ, было строго-настрого запрещено хоть как-то спрашивать про его прошлые страдания. Ни намека на то, что он был брошен в узилище и там претерпевал! В то время рекламные поступления уже сильно сократились, за каждого клиента шла жестокая борьба, поэтому условия взыскательного рекламодателя соблюдались неукоснительно, под страхом расторжения договора.   И вот пошла журналистка на интервью. Все вопросы были вылизаны от травмирующих слов и букв. Например, удалена фраза «сидеть в кабинете». Потому что слово «сидеть» могло в нем всколыхнуть. Дочь претерпевшего ходила в художественную школу, и из вопросов о ней было вымарано слово «ИЗО», потому что похоже на «СИЗО». Только полностью: изобразительное искусство. Ни в коем разе не называть готовящийся аудиовизуальный продукт передачей, потому что тоже пахнет сухарями. Только программа.   Интервью записывалось в штатном режиме, и вот под конец счастливая коллега, которой удалось избежать всех языковых ловушек, вместо того, чтобы спросить, что главное клиент понял в своей жизни, вдруг ляпнула: «А теперь скажите, пожалуйста, ваше последнее слово!»