Она задержалась, слушая новости, а суета на площади только закипала. Откуда-то взялась стайка Детей Пепла, и тут же завязалась ссора: меньше всего на свете тем, кто был взволнован новостями, хотелось видеть тех, кто празднует конец. Ссора быстро превратилась в драку, к которой вяло подтянулись стражи — скорее посмеяться, нежели разнять. Школяр с газетой надрывал глотку, пока рядом переругивались сторонники и противники Комиссара. Людским потоком Френезу отнесло к стене дома, и она смотрела, как мальчик лет трех, отбившийся от матери, застывает посреди дороги, морщится и начинает рыдать. Мать зовёт его, но мальчик, заливаясь слезами, ложится прямо в грязь, бьет по брусчатке ногами и дает истерике поглотить себя. Улица всегда кричала, улица любила разбитые носы и выбитые зубы. Но истерика мальчика, который вряд ли мог что-то понимать в политике и Богах, порвало какую-то струну в сердце Френезы. Она ощутила горячую дорожку на щеке, яростно ее стерла и достала из футляра скрипку. Если весь мир — какофония, то остается только вплести в нее еще одну уродливую партию. «Апокалипсис», глава 11. Жажда быть услышанным