Продолжение И когда крик выдохся, и слёзы высохли на щеках, как роса под полуденным солнцем, осталась только тяжесть. Она легла на спину, раскинув руки, будто принимала последний удар. И стала слушать. Ветер шёл с востока — холодный, сухой, с запахом льда и далёких скал. Он не шумел, а пел. Тихо, упрямо, как мать, которая укачивает ребёнка, уже зная, он не заснёт. И в этом пении вдруг проскользнула мелодия. Старая, почти забытая. Та, что пела её мать, когда солнце стояло высоко, а в амбарах пахло деревом и просом: "Поля — золотые моря, луга — как ковры, усыпанные звёздами цветов, реки — чисты, как слёзы новорождённого, горы — немы, но добры и приветливы… Люди — друг другу как братья: сегодня ты косишь — завтра я жну, сегодня ты плачешь — завтра я пою…" Перед глазами встали образы, не смутные, а живые, как будто время отступило: как в полдень над пшеницей стоял зной и жужжание пчёл; как в первый день уборки вся деревня шла в поле, и дети, смеясь, подбирали колосья, упавшие с возов; как по утрам у реки женщины полоскали бельё, а вечерами старики рассказывали сказки, и даже споры звучали не как удары, а как стук ткацкого челнока: туда-сюда, туда-сюда — и вырастает узор; как после дождя дети бегали босиком по грязи, а матери не ругали, знали: земля крепит. А теперь? Теперь поля в бурьяне. Реки мутны от пепла и крови. В деревнях волки выли по ночам, не боясь людей. А те, кто выжил, смотрят друг на друга как на врагов, пока не докажут обратное. И не тоска заполнила сердце шаманки. Не сожаление. А ярость. Та, что поднимается не из горла — из костей. И любовь — не нежная, а упрямая. Как корень, что ломает камень, лишь бы дотянуться до воды. Она поднялась с земли, выпрямилась во весь рост и дала клятву священной горе: — С силой Хозяина горы или без неё… — голос дрожал от напора, как у реки перед прорывом, — я найду способ закончить войну. Я больше не допущу, чтобы мать, прижав к груди рубашку сына, шептала его имя в подушку и знала: ответа не будет. В тот миг ветер стих. И наступила тишина. А потом она услышала шаги. Не по снегу. По времени. Хозяин горы стоял перед ней. — Теперь ты готова. Но одна ты не вынесешь. Слишком велика сила. Найди себе союзников. И помни: алчные захотят овладеть ею. Не дай обратить её во зло — будет хуже войны. Дунул он ей в лицо, и словно весна пришла в тело: волосы потемнели, глаза прояснились, руки окрепли. В голове зазвучали слова — древние, твёрдые, как камни. Слова, что призывают драконов. Вспыхнуло пламя вокруг, но не жгло. Шаманка стала этим пламенем и горела вместе с ним, как живой факел. Очнулась она уже у подножия горы. В груди разливался жар, что рвался наружу, как птица из клетки. Поняла она тогда: одной эту силу не удержать. Пошла шаманка по деревням и сёлам. Звала женщин, чьи сердца всё ещё помнили: как пахнет хлеб, как звенит смех детей, как падает дождь на вспаханное поле. Каждой давала она по крупинке силы. Каждая могла призвать дракона и править им, как правят ветром — не властью, а согласием. Так родился Культ жриц огня…” Огонь потрескивал в очаге мягко, как будто жевал сухие веточки. Лин перевела дух и отхлебнула чаю. На секунду закрыла глаза, будто возвращалась издалека. Ханна сидела, затаив дыхание. Глаза ее были широко распахнуты, почти не мигали. Она смотрела на Лин так, будто каждое слово не звук, а птичка, которая может улететь мимо. Аяне опустила голову. Волосы упали вперёд, прикрыв лицо. Она думала об отце. О том, что он тоже ушел, как сыновья старой шаманки. А еще о том, что война вернулась. Хуже, чем прежде. А драконов уже нет. Нет жриц. Нет культа. Только пепел на ветру и молчание тех, кто помнит. Слёзы подступили к ее глазам. Она моргнула дважды, и провела тыльной стороной ладони по щеке. Никто не смотрел на незнакомца. Он лежал, укрытый плащом, тихий, как будто спящий. Но в ту самую паузу, когда Лин опустила кружку, он чуть повернул голову к очагу. Не на голос, а на тишину после голоса. И губы его едва-едва дрогнули, будто внутренним эхом отозвался он