А когда почерствевший ребенок вытаптывал улицы ночного Тель авива в сторону моря и обратно, как самопровозглашенный постовой, жалуясь по телефону что ничего более не чувствует и чувстовать вряд ли сможет, именно температура бархатистого баритона давала ему надежду на возрождение чувствительности его души. Сейчас, когда ребенок пишет это, он смотрит на Евгения так же, как смотрел в раннем детстве, не вбок, а наверх и, хотя теперь он намного выше, этот же бархатистый баритон греет ребенка изнутри.