Замечательная рецензия Ирины Кадочниковой на мою книжку в Просодии. Надя Делаланд. Фигуры и тропы. – М.: Делаландия, 2025. – 106 с. Основное ощущение от стихов Нади Делаланд – это ощущение зыбкости, размытости, неясности контуров. Смыслы неуловимы: стоит сделать какие-то выводы – и возникает чувство, что текст так и остался непойманным, ускользнул. Идея двойственности, заложенная на уровне названия (фигуры и тропы в лингвистическом смысле и бытовом), поддерживается двойственностью самих ситуаций, воссоздаваемых в текстах: эти ситуации почти всегда промежуточны, пограничны. Надя Делаланд, последовательно работающая с категориями жизни и смерти, строит стихотворение так, чтобы оба сюжета – витальный и мортальный – проступали одновременно: мне уже можно идти там все ждут в саду сидя в разброс на стульчиках из икеи здравствуйте я устала мне много лет я признаю бессилие доверяю я анонимный можно сказать поэт я умираю я знаю и я в порядке   Лента Мёбиуса – метафора, весьма точно характеризующая сюжетику стихотворений Делаланд: бытие перетекает в небытие и обратно («вот жизнь закончилась потом и началась потом»). Имя Мёбиуса в книге встречается – в перечислительном ряду, словно автор даёт читателю ключ, но делает это ненавязчиво: «мебиус шредингер гегель и гоголь». Ассоциативность – важная особенность поэтики Делаланд, и она проявлена в том числе и на уровне соположенности категорий жизни и смерти, они образуют неразрывную ассоциативную связь. Поэтому, что именно происходит, не до конца понятно: всё происходит одновременно («жизнь моя смерть ты сегодня вчера / завтра и присно в прозрачном разливе»). Один из мотивов книги – мотив пересечения границы: «Чашка моя прозрачная из отсюда / там почему-то», «что я могу отдать из жизни в смерть». Но, обращаясь к традиционным дихотомиям, Надя Делаланд выходит за рамки устойчивых представлений, за рамки бинарности, предлагая более сложную модель мироустройства. Это оказывается возможным через тонкие языковые ходы: «буду с тобой плакать с того конца / этой вселенной на тот». Противопоставление разворачивается не по линии «этот – тот», а по линии «тот – тот». Местоимение «эта» обретает двойное значение, отсылая и к представлению об «этом мире» и одновременно – к представлению о макрокосме, пространстве всеобъемлющем, включающем в себя и «тот свет», и «этот», и ещё один «тот».  Природа поэтического слова Делаланд тоже двойственная. С одной стороны, оно как бы утрачивает предметное значение – в результате отказа от знаков препинания, ассоциативности, языковых сдвигов, ведущих к преодолению прямых смыслов: «листопалый в расплывчатой пантомиме / как стекло ощупал лицо застыл / трепеща вцеловывается  в настил / из неровных линий». С другой стороны, например, приём дефразеологизации («И рана зажила / Своей жизнью») возвращает слову плотность. Вещественность, осязаемость – приметы жизни, которая отвоевывает себя у смерти. Закономерно, что телесное начало ярко проявлено в текстах («ладонь», «нога», «грудь», «губы», «шея», «ключица» и т.д.). На одном полюсе – телесность и осязаемость, на другом – прозрачность и призрачность («прибежище лисиц и призраков», «какой-то человек прозрачности большой»). Эти свойства материи не взаимоисключающие и не взаимодополняющие, а – в соответствии с общим замыслом – тоже наслаивающиеся друг на друга.  Названия разделов вступают в диалог, подразумевая и антитетичность, и амбивалентность значений: «Тотальный диктант» и «Дерево чуть-чуть». «Фигуры и тропы» не ведут ни к какому единственному выходу из лабиринта смыслов: жизнь и смерть в этой книге одновременно тотальны, и одно всегда есть чуть-чуть другое.