Церковь была пуста. Старые стены дышали холодом, свечи потрескивали, будто не хотели гореть. Минхо сидел в исповедальне, пальцы сложены, взгляд опущен. Он не ждал никого. Он просто был. Дверь скрипнула. Шаги — лёгкие, но уверенные. И вот — он. Хан Джисон. Не в чёрном. В белом. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем прилично. Глаза блестят, как будто он не кается, а играет. — Я пришёл исповедаться, — говорит он, голосом, в котором нет ни раскаяния, ни страха. Хан не садится. Он подходит ближе. Становится на колени не перед Богом, а перед Минхо и шепчет: — Я грешил, лгал, смотрел на тех, на кого нельзя. Я думал то, что нельзя думать. Я хотел то, что нельзя хотеть. В это время Хан укладывает горячие ладони на бедра священника и небрежно поглаживает их. — Я пришёл, чтобы ты снял это с меня, но я не хочу слов. Я хочу, чтобы ты почувствовал, насколько я грязный. Он берёт руку Минхо. Кладёт себе на щеку. Медленно. Как будто это не исповедь, а ритуал. — Ты же священник. Очисти меня… Или испачкайся вместе со мной. Минхо сидел в углу помещения некоторое время, лишь наслаждаясь атмосферой своего «рабочего места». Здесь, в этом умиротворенном месте было абсолютно пусто и тихо, а от мест икон исходил приятный, но уже сильно приевшийся аромат. Он ждал верующих, а на улице начинало темнеть. И вот перед ним был юноша, выглядевший словно ангел, но не тот чистый и светлый, а ангел тьмы. — Юноша.. — тихо сказал священник. — Без слов тут никак. Вы.. можете рассказать мне всё в деталях? Хан Джисон усмехнулся, не отводя горящего взгляда от священника. Его пальцы продолжали водить по бедрам Минхо, рисуя едва заметные круги сквозь ткань сутаны. —В деталях? — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание касалось паха священника. — Ты уверен, что готов это услышать? Потому что мои грехи... они не для ушей святого человека. Он провёл рукой по своему горлу, затем опустил её ниже, к расстёгнутой рубашке. —Я мечтал о том, как чьи-то губы обовьются вокруг меня в тёмном углу бара... Как чужие пальцы впиваются в мои волосы, пока я опускаюсь на колени... Я представлял, как кто-то доминирует надо мной, заставляя чувствовать себя одновременно грязным и божественным. Джисон прикусил нижнюю губу, его глаза блестели опасным огнём. —Но самое страшное, отец... я всегда представлял на месте этих людей — тебя. От слов юноши и его безумного взгляда Ли Минхо заметно напрягся. Он аккуратно убрал руки младшего с себя, встал со своего места и быстро подошел к дверям исповедальни, чтобы закрыть их со всех сторон. В церкви почти никого не было, в чем мужчина был на сто процентов уверен. Он уселся обратно и пригнулся к Джисону, взяв в руку его подбородок и приподняв его. — Ты хочешь, чтобы мы уехали отсюда? Я давно наблюдаю за тобой, Хан Джисон. Ты такой грязный. — Я вижу всего тебя изнутри. Тебе всегда так горячо, словно в кипящем котле ада, куда ты и попадёшь за все свои грехи. — Просто так ты не откупишься. Мужчина запустил руку в чужие растрепанные волосы и сильно сжал их, серьёзно смотря на юношу. — Хан Джисон, моли Бога о пощаде и спасении. Ты же не хочешь попасть в ад, м? Хан Джисон застонал от боли и удовольствия, когда пальцы священника впились в его волосы. Его глаза расширились, губы растянулись в дерзкой ухмылке. —Ад? — выдохнул он, выгибаясь навстречу болезненной хватке. — Я уже в аду, отец. Каждый день горю от этих мыслей. Он провёл языком по пересохшим губам, не отрывая взгляда от Минхо. —Ты говоришь, что наблюдал за мной... Значит видел, как я причащаюсь и тут же представляю твои пальцы во рту вместо облатки? Как смотрю на тебя во время проповеди и мечтаю, чтобы ты прижал меня к алтарю? Джисон внезапно схватил руку священника и прижал её к своей груди, где сердце бешено колотилось. —Чувствуешь? Это не раскаяние. Это желание. И ты единственный, кто может меня либо спасти... либо окончательно погубить. Он наклонился вперёд, его шепот стал ещё более интимным, почти неприличным в священном месте. —Так что же будет, оте