Привыкнув к мысли, что новости бывают только плохими, постепенно черствеешь, перестаешь придавать заголовкам большое значение, листаешь их не открывая — чего мы там не видели. А потом читаешь, что умер Комягин — и как обухом по голове, изучаешь каждый пост, каждую заметочку в надежде на опровержение: а что, если ошиблись, даже с возрастом ведь некоторые источники напутали; а что, если это какой-то совсем неуместный акционизм и через пару часов выйдет новая, совершенно неожиданная музыка; а что, если еще что-нибудь, должно же быть что-нибудь, за что можно зацепиться. Поверить в то, что это правда, как-то даже дико. Мне редко хочется писать про отечественных артистов — едва ли это красит меня как интересующегося музыкой автора, но вот так. С Shortparis было иначе: их действительно хотелось изучать, наблюдать за ними в ожидании следующего финта ушами, который обязательно затриггерит всех подряд. Комягин и ребята всегда казались какими-то нездешними — слишком артовыми, слишком с претензией, слишком себе на уме, ни там, ни тут. Наверное, такого эффекта они и добивались: в новокузнецкую эру подчеркивали, что играют «музыку западного образца» — довольно забавную и типичную для тех лет англоязычную альтернативу; в первые годы под вывеской «Shortparis» расписывались в франкофильстве вместо того, чтобы петь на родном языке; сопровождали артси-манифестами новые релизы, а обычные концерты превращали в большое шоу. Последний раз я видела их в 2023-м в Стадиуме — помню, что концерт начался почти что на 2 часа позже, но все мое возмущение как рукой сняло на первой же песне. Не каждый артист так умеет в лайвы. Много кто сегодня постит песню «Страшно», и ведь действительно страшно. Пророчество о том, что в будущее возьмут не всех, сбывается самым уродливым образом: выходит, в прошлом останутся не те, кому следовало бы, а совсем молодые люди, твои ровесники, талантливые артисты. Траурные речи — это всегда не только про усопшего, но и про саможаление скорбящих, и в таком свете трудно отвлечься от мысли, что еще один атрибут прежней жизни исчез навсегда — без какой-либо надежды на возвращение.