Глеб Морев, “Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография” (М.: Новое литературное обозрение, 2025 г.) Начнем с того, что неправы те, кто в обзорах говорит о моревской книге как о первой научной биографии Бродского. Дескать, был ещё лосевский том, но тот подчеркнуто агиографичен, а тут всё разложено по полочкам с присущей автору дотошностью. Книга Морева не покрывает всю жизнь ИБ, а касается лишь её фрагмента. “Годы в СССР” тут укладываются в 11 лет - с 1961 по 1972. “Литературная биография” в заголовке - это ни в коем случае не беллетризованная биография, а жизнь, уложенная в рамки литературного процесса: и личного, и советского, и мирового. Морев с фантастической детализацией показывает, с одной стороны, как движутся колёса судьбы, с другой, как растёт самосознание двадцатилетнего поэта, с третьей - как колышется тяжёлое марево коллективного, в котором индивидуализм Бродского - как золотая заноза, беспокоящая, пока её не вынешь. Судьба ИБ строится не только личными шагами, но и движением “интересных сил”. Советское общество, кажущееся из наших дней монолитным, вроде бетонной плиты, в действительности пронизано ходами и кавернами. В нём, как ни странно, нет сплоченности, и вот за ИБ вступаются те, кому вступаться как бы и не положено, вроде заведующего Отделом административных кадров ЦК КПСС Миронова, просьба которого проверить законность осуждения Бродского и привела в итоге к досрочному освобождению последнего. Почему Миронов вступился за того, кого, по сути, ненавидел? Исключительно потому, что дело и приговор были сфабрикованы с нарушением юридических и процессуальных норм того времени, а всё должно быть по закону. Вообще, в недалёкое прошлое сейчас всматриваешься чуть ли не с благоговейным трепетом, поражаясь мягкости ответов власти и её органов, следящих за порядком. Попытка угона самолёта в 1961 году, которая в наши дни закончилась бы пожизненным сроком, по сути спускается на тормозах: Бродскому всего лишь сделали внушение и взяли в оперативную разработку. Контактировать с иностранцами ему никто не запрещал, переводы в качестве источника заработка не обрезали, просто не публиковали стихов и зарубили две книги, уже допущенные к печати. Линий, демонстрирующих ситуационную сложность происходящего, в книге великое множество и следить за ними очень интересно. Морев выстраивает личность ИБ с холодной цепкостью, не испытывая к своему герою ни ярко выраженной симпатии, ни отторжения: только документы, заслуживающие доверия свидетельства современников и знание обстоятельств и социальных норм оттепельного периода. Всё это ужасно увлекательно и постепенно отстраненностью как приёмом проникаешься всё глубже и глубже, так что внезапные яркие детали на монотонном фоне скорее смущают (Набоков прислал ИБ в подарок джинсы; ИБ поддерживал США во вьетнамской войне; донжуанский список ИБ до отъезда из СССР включал около 80-ти имён). Интересны не подаренные джинсы, а именно общая сложность происходящего и компетентность исследователя, воспроизводящего эту сложность в событиях шестидесятилетней давности с бесстрастностью и точностью 3D-принтера. При этом написана книга, выросшая из второй главы моревского сборника “Поэт и царь”, говоря молодёжным языком, предельно душно. Дотошность, о которой мы упоминали в первом абзаце, тут возведена в степень столь высокую, что при чтении из глаз начинают течь едкие слёзы, будто ты и впрямь надышался пылью из папок ведомственных архивов или бетонной взвесью из основания памятника, подвергшегося основательной деконструкции. В 2071 году, когда, согласно завещанию ИБ, будет открыт доступ к его переписке и личным архивам, пыли поднимется ещё больше, но дышать ею будем уже не мы, а наши потомки, да и то - при самом лучшем раскладе, предполагающем существование мира в привычных нам формах, с архивами, исследователями и читателями, умеющими складывать буквы в слова и понимающими их смысл.