Вот вам прекрасный образец декадентской прессы образца 1913 года. ТЕНИ ДНЯ Велика диорама человеческих страданий. Сколько разбитых жизней, сколько догоревших мечтаний, покрытых холодным пеплом, притаилось среди расписных, кричаще-пестрых стен таких городов, как Ростов. Шумят вечерние улицы. Ласково сияют опаловые шары электричества, вкрапленные в синий муар ночного неба. Витрины обрызганы светом разноцветных лампочек... Шуршат по асфальту тысячи ног разряженной, сытой и равнодушной толпы. Смех, улыбки, сияющий кипень женских зубов, блеск нарядов, мозаика ароматов. Какой-то вечный карнавал! Какой-то неизменный — сегодня и завтра — праздник материальной сытости и духовной беспечности! Но здесь же, на веселых панелях, притаилось и горе, и нищета, и голод... Как-то не верится в это. Не может быть, чтобы под свежей зеленью апрельских тополей-серебрянок, в густой толпе сытых и довольных собою людей, веселящихся, смеющихся, бродили и голодные полутрупы. Но это так! Каждый день хроника ростовских газет сообщает вам о том, кто из этой толпы (_). Эти полутрупы имеются здесь, в этой пестрой толпе. Она несет их в себе, как несут грязную, отломленную от дерева ветку, лазоревые волны озера. Все они обречены на гибель. Один сегодня, другой или другая завтра. О них и кладбищенские колокола не плачут. Зачем? Их так много, голодных. Мир ничего не теряет с их смертями... Не так ли, господа? Нет! Далеко не так... Теряет, и очень многое. Потому что иногда — и притом, заметьте! — довольно часто гибнут не люди стада, не люди массы, а прекрасно одаренные души... Именно сейчас мне сообщили о смерти одного очень одаренного, талантливого человека, который жил среди нас, в Ростове, бился из остатка сил и умер, никем не поддержанный. Его имени я не могу назвать. Но его многие знали. Его знали сытые, бездушные люди, к которым он тянулся душой и которые боялись, чтобы он не протянул к ним руку. Бедный материально, гордый духовно, он молча, огромными глотками пил отраву жизни и, допив до дна, (). Его нет. Но зато есть другие. И их много, как песчинок в пустыне Господней. Несколько таких песчинок я разрешаю себе бросить на страницы газеты... Предо мной стоит дама. На ее седеющих каштановых волосах маленькая шляпка, сшитая, очевидно, из полуаршина дешевенького крепа — шляпа нищеты и горестных воспоминаний. У дамы орлиный сухой нос и очень гордые серые глаза, полные слез. Слезами покрыто все лицо, когда-то, несомненно, очень красивое. Она плачет и говорит: — Запомните же. Я попаду в хронику вашей газеты. Это, наверное... Я не знаю, что будет сообщать ваша газета... Сообщит ли, что бывшая артистка московской оперы такая-то (_) или (_)... Но, ради Бога, одна моя просьба: пусть к этим строчкам ваша сострадательная рука прибавит: «Она долго боролась. Она похоронила двух голодных детей. Она продала все, кроме души и тела. В залоге погибли вещи и ценные подношения, собранные за двадцать лет работы на сцене... А в чреве жизни погибли все лучшие мечтания жизни. Но она... боролась, боролась, боролась... И ни разу не протянула ни к кому своей руки. Рок и все, господин сотрудник!» Я смущенно сказал: — Но зачем же... Так отчаиваться. У редакции, сударыня, есть некоторые суммы, которые... — А... деньги?! — она с упреком поглядела на меня. — Я не разжалобить пришла вас. Я пришла внести важную для меня поправку в завтрашнюю заметку. Я хочу, чтобы все они знали, как я закончила эту комедию. Прощайте. И раньше, чем я поднял на нее глаза, она исчезла... Московские газеты сообщают о госпоже Z. Госпожа Z., жена и дочь дворянина, женщина из интеллигентного класса. Она окончила ростовское-на-Дону отделение Императорского музыкального общества по классу фортепиано преподавателя Э. К. Гартмута. Окончила блестяще. И это ей дало большой успех. В ряде крупных городов она зарабатывала уроками музыки сотни рублей. Жизнь ее складывалась удачно.