Такая среда нашлась в Абрамцеве. Савва Мамонтов обладал редким даром — он понимал художников раньше, чем их принимала публика. Он не спрашивал Врубеля, «в каком стиле» тот работает. Он просто давал пространство: мастерские, театр, керамику, декорации. Абрамцево стало местом, где итальянское видение художника наконец нашло почву. Здесь его кристаллическая живопись перестала быть странностью и стала языком. Врубель лепил майолику, следил за глазурью, как за живым существом. Делал декорации к операм Римского-Корсакова — и сцена превращалась в мерцающий сон. Именно здесь он услышал голос Надежды Забелы. Он остановился у двери и долго не входил в зал репетиции оперы «Гензель и Гретель». В её тембре было то же, что он когда-то почувствовал в мозаиках Венеции — свет, который звучит. Любовь к Забеле стала продолжением Италии — только теперь не в золоте мозаик, а в живом человеке. Он писал её в образах. «Сирень» — лицо возникает из сумерек. «Царевна-Лебедь» — момент превращения, когда земное и сказочное совпадают. Так замкнулся круг. Италия дала ему зрение. Мамонтов — пространство. Забела — дыхание. И именно на этом совпадении начался самый светлый и одновременно самый напряженный период его жизни. (Продолжение цикла материалов о М.А.Врубеле в следующем посте)