Краски продолжали сгущаться. Но, люди, изображенные на картине, не замечали этого. То, есть некоторые из них замечали, но так как процесс был крайне медленным, они ничего не предпринимали, а продолжали терпеть и надеяться, что станет чуточку получше, ну или хотя бы не станет хуже. Но, этого не происходило и как только они привыкали к текущей гамме, становилось еще темнее. Им было страшно, что в какой-то момент картина превратится в черный квадрат, а они сольются с этой чернотой, но до этого было еще совсем далеко, и они снова и снова привыкали к очередному потемнению. Если бы сгущение не было бы растянуто во времени, то они бы нашли способ это остановить, но так как с каждым разом становилось становилось хуже совсем чуть-чуть, то казалось, что еще терпимо, и жить в общем-то можно. Были персонажи, которые то ли не замечали, что что-то происходит, то ли не хотели замечать. Но, были и те, кому повезло меньше, и у кого происходящее вызывало сильнейшее чувство несправедливости вперемежку с бессильной злобой. Для них было два пути: продолжать внутренне сопротивляться и всем своим нарисованным телом ощущать неправильность всего происходящего, либо же безоговорочно принять ситуацию. Первое означало страдания вплоть до полного растворения в темноте, второе - предательство по отношению к себе. Этот вечный выбор между прагматизмом и романтизмом. Какой смысл страдать, ведь все равно ничего нельзя изменить? А так, хоть поживем сносно... Дверь в комнату резко открылась и картину залило электрическим светом. Послышались тихие шаги и шуршание наждачной бумаги. Кто-то снаружи решил, что пора зачистить и загрунтовать холст, чтобы начать всё заново.