«Никогда не соглашайся, если предложат наркотики», — говорила бабушка. Мне было лет 6, мы уже ложились спать, и я не помню, как начался этот разговор. Помню, что я тогда не знала, что такое наркотики. «Это как сигареты или алкоголь, но хуже. Говорят, сначала приятно. Но очень вредно. Люди не могут прекратить их употреблять и умирают». Я киваю: «Понятно. Значит я никогда не буду принимать наркотики». Так и заснули. «Смотри какую крутую песню скачал через ИК-порт», — хвастался товарищ в летнем лагере. Нам лет по 10, и он включает какую-то песню Гуфа. Что-то про взаимное расположение этажей, плюшки, шишки… «Безвкусную ерунду ты слушаешь», — отвечаю товарищу, распробовав, — «мне вот больше нравится Rammstein». Стали слушать Feuer frei, потом Zwitter. «Мам, а почему водку можно купить в любом магазине, а марихуана запрещена?» — интересуюсь вдруг за ужином. Мне 13 лет, и я недавно увидела картинку во «ВКонтакте» на тему легалайза. Мать растерялась, и ей явно не хватало знаний. «Я тебе так скажу», — выкрутилась она, — «если бы алкоголь открыли сейчас, он тоже был бы запрещён. Лучше жить трезво». Потом я доела картофельное пюре с котлетами, и тема разговора как-то поменялась. «Пап, а почему наркотики запрещены, если водка и сигареты тоже вызывают зависимость?» — спрашиваю я теперь уже у отца. Мне 16 лет, это пятничный вечер, и мы по традиции обсуждаем политику. Обсуждаем всё подряд — почему бы не обсудить и это. «Я за пачку сигарет не пойду людей на улице грабить, за бутылку водки тем более», — отвечает отец, — «а вот с опиоидной ломки и не такое сделаешь». Я указала ему, что есть разница между травой и опиоидами. Он допустил возможность продажи чего угодно тем, кто встанет на государственный учёт. Я начала оппонировать ему уже с консервативных позиций. Потом мы пошли спать. «Чтобы понять, что наркотики — зло, мне не нужен был прессинг властей. Мне хватило всего-то того, что сдохло пять моих друзей», — это у меня в наушниках играет песня Букер Д. Фреда. Одна из немногих его песен, которые не были затронуты новым законом о цензуре. Рассказать, как именно его друзья дошли до такой жизни, уже не получается — склейки, перебивки, звёздочки. Мне 27, и под такой аккомпанемент я читаю блог своего друга Саши. Саша — героиновый наркоман в долгой ремиссии. Он всего на год меня младше, мы знакомы со школы. Тогда у него были очень строгие «предки», и его почти никогда не отпускали с нами на «вписки», где мы пили пиво и играли на гитаре. Вряд ли его родители говорили с ним так же откровенно, как мои. Его родители верили в строгую дисциплину, запреты и ограничения. Это не сработало. Сейчас по числу мёртвых друзей Саша может посоревноваться с Букером. Когда мне говорят, что больше цензуры нужно, чтобы защитить детей, у меня всегда возникает много вопросов. Сколько лет ребёнку, которого мы защищаем? Он похож на меня в 6 лет, в 10 лет или в 13 лет? У него есть родители? Как они говорят с ним? Он им доверяет? Почему, услышав в песне про то, как классно ████████ ██████, этот ребёнок не спросит у бабушки, мамы или отца, так ли это? Если они его не любят, если родители сами пьют — как ситуацию исправит пропуск слова на Яндекс Музыке? Думаю, ответов на эти вопросы ни у кого нет. Потому что никакое выбрасывание слов из песен не исправит плохое родительство и ничем не дополнит хорошее воспитание.