Не перезреть бы на линии жизни. На линии ума, на линии сердца, на линии судьбы, не перезреть бы. Время собирать камни, время метать бисер, пускать пыль в глаза и сыпать песком. Не в отчаянии, но с остатками радости. По крупицам ликования, как по нотам исполнить лебединую песнь. Последнюю песнь осени, исполнить бы, не перезрев. Проходят люди середину пути, не обернутся, не смотрят в лицо идущим сзади, а смотрят в спины, прошедшим вперёд. Проскользнувшим без очереди, в спешке, без пропуска, или по спецпропуску. А может, с мигалкой. А может, пронесшимся на скорой. Пока не перезрел, написать бы книгу жизни. Не забыть бы ни слова, а найти бы новые, но такие, чтобы не старые, а настоящие новые. И написать бы о том, чего никто ещё не писал. Но слова в наличии только сказанные однажды. Найти бы одно не то, что не сказанное, хоть бы не обмусоленное. Не испачканное губами поэтов, философскими молярами не зажеванное, не замаранное перьевыми ручками прозаиков, не засаленное бюрократами, не засиженное до дыр на маленьких обывательских кухнях. Одно бы слово. Но чтобы не призыв, не всхлип, не приказ, не обнажение души. И чтобы вовремя. И чтобы не перезреть. Чтобы совпасть, в подходящую пору быть рядом, когда появится. Подхватить, вырвать из лап, не обронить, прижать к груди, приняв как награду, лелеять, хранить, греться и хоронить. Спрятать. Спрятать. Точное, новое слово, найденное впору, севшее по ноге, приятное на вкус. Спрятать. Только успеть бы найти. Перебираешь старьё, ворочаешь камни, под которые вода натекла, не находишь ни одного нового. А чувствуешь, что найдёшь. Почём знаешь? Да и не знаешь вовсе, а только предчувствие одно созрело. И смотришь в спины идущих впереди. А всё одно - лиц не видно, речь неразборчива. А половину уже прошёл. Бывает, встанешь как вкопанный. А всё пустое, старое как в витрине у барахольщика, пылью покрытое, с отломанной ручкой, с отбитым носиком, или вовсе без обложки, или сломленное посередине, сложенное вчетверо, коцнутое об угол прикроватной тумбочки. И не хочется ни смотреть, ни купить, ни вытереть пыль, ни поставить в прихожей, ни подарить знакомому, ни украсть. Постоишь вот так и идёшь дальше, и смотришь в спины, а лиц не видно, и речь не разобрать, и не оглянешься. Идёшь и всё меньше надежды, что найдешь то слово, что станешь через то слово кем-то кто не есть ты сам, а кем-то другим, кто не есть ты сам. И не из отчаяния, но с остатками радости, сыпешь песком и пускаешь пыль себе же в глаза. И ворочаешь камни, выискивая слова как морских рачков. А они разбегаются, уплывают впопыхах, ловко увиливают. И не прижмёшь к сердцу, не примешь как награду, не обронишь, не похоронишь. И снова стоишь как вкопанный у витрины барахольщика, и чувствуешь как он смотрит на тебя где-то из темного угла с раздражением и нетерпением. А ты и не собирался ничего купить. В общем, и сам не знаешь, зачем остановился. И делаешь вид, что прицениваешься: брать, не брать, а хоть бы не идти дальше. И уходишь стыдливо. А порой станет спокойно. Сядешь тихоней, заваришь чай, починишь башмаки, сменишь постельное бельё, выберешь чистую хрустящую белизной простыню, купишь продуктов по списку на целую неделю, позвонишь родным. И вроде не нужно уже это слово. И совсем иначе смотришь на спины тех, кто впереди. И не оглядываешься. Помоешь руки от пыли, заметешь песок, вернешь камни на место, соберёшь бисер. Не в отчаянии, но с остатками радости смотришь вокруг и дышишь. Пахнет чистотой и сиренью. Освежитель воздуха. Средство от моли. Саше с лавандой, на голубой ленточке между зимними куртками. И вот опять бежишь куда-то. То сядешь тихоней, то бежишь, то встанешь как вкопанный у витрины. То горлышко отбитое, то и вовсе без обложки. И смотрит из угла старьёвщик. И ты смотришь в спину, и тебе смотрят в спину. Уходишь стыдливо. И то ли сирень, то ли лаванда, то ли цветы полевые. Спокойно. Пока опять не найдётся слово, которое никогда не найдется, чтобы стать через него тем, кем ты никогда и не был.