🕊️🌟Вчера был день рождения у Патрика Зюскинда, автора скандального постмодернистс-кого романа «Парфюмер». И мне вспомнилось, как в университет-ские годы я познакомилась с менее известным его произве-дением — «Контрабас». Удивительно, но оно очень сильно напоминает тексты Томаса Манна. И в чём же эта связь? Прямой личной связи, конечно же, между авторами быть не может: Манн умер в 1955 году, когда Зюскинду было 6 лет. Но есть семейная связь, которая переросла в культурную основу того же «Парфюмера» и «Контрабаса». Отцом Патрика был писатель, критик и переводчик Вильгельм Эмануэль Зюскинд. Он принадлежал к узкому кругу людей, близких к семье Маннов, до их эмиграции. Более того, он часто бывал в гостях у Томаса Манна. Так, можно четко утверждать, что манновская традиция присутствовала в доме семьи Зюскиндов раньше, чем будущий писатель научился письму «Парфюмер» Зюскинда — это сложная компиляция жанров, символов, в которой находит отражение культурная память немецкой литературы. Роман повествует о злоключениях настоящего маньяка Жана Батиста-Гренуя, который стремится вывести идеальный аромат очень жестоким способом. Текст построен как насыщенная система аллюзий, стилизаций и пастиша. В постмодернизме пастиш — это как пародия, но без иронии. Пастиш можно иначе назвать культурной отсылкой. За счёт таких отсылок и формируется пёстрая канва «Парфюмера», в которой угадываются и Библия, и Гюго, и Флобер, и Бальзак. И Томас Манн в том числе Наиболее чётко исследователи отмечают связь между Манном и Зюскиндом именно в «Парфюмере». Для Манна линия творца-монстра является наиболее закономерной, её можно выделить на уровне проблематики. Вспомнить хотя бы «Доктора Фаустуса», где демоническое начало гения становится двигателем сюжета. Жан-Батист тоже своего рода музыкант, ведь аромат нужно уметь слышать, выстраивая из него особую мелодию чувства Тем не менее, мне всегда виделась связь именно между «Контрабасом» и наследием Манна. В этом тексте главным героем становится неудачливый и одинокий мужчина, которому 35 лет, и кроме работы в оркестре и контрабаса у него нет ничего. Действие происходит в замкнутом пространстве, в звукоизолированной комнате, и читатель видит только драму маленького человека и спектр его отношений с инструментом. А отношения у героя специфичные, ведь контрабас для него как женщина. Он заменяет ему межличностные связи, вызывая то страстную любовь, то яростное отторжение. И весь этот текст — это монолог с надрывом от человека, сломленного собственным местом в иерархии искусства. Даже в монологе героя нет никакого творчества — ему больно, что он неудачник, но он настолько подчинен своему жизненному укладу, что даже его мысли никак не развиваются, превращаясь в механизм, парализованный профессией В двух этих произведениях музыка становится центром. Как пишет исследователь Томас Зёдер о «Контрабасе», «поразительно, насколько для героя жизнь и музыка соответствуют друг другу». То же самое мы видим и в «Докторе Фаустусе». Герой Манна Адриан Леверкюн существует на пределе, отказываясь от человеческой теплоты в пользу демонической холодности творчества. Он гений, и готов пожертвовать всем ради своего творения. Конечно, безымянный герой Зюскинда ему и в подметки не годится. Но он точно так же в своем маленьком мирке отдает всё инструменту, от которого зависит, как от живого создания. Между двумя этими текстами мы видим иерархию: верх и низ, могущественный Леверкюн и ничтожный безымянный герой, заложник оркестровой ямы, марионетка Манн в «Фаустусе» спрашивает, что происходит с человеком, внутри которого гениальность и искусство преломляются в исторически масштабное зло. Зюскинд в «Контрабасе» спрашивает, что происходит с человеком, которому не досталось масштаба гения, а осталась только музыка, в которой он занимает второстепенное место. И тот, и другой изучает человека через призму музыкальности, помещает его в рамки духовного эксперимента. А для немецкой культуры музыка имеет болезненно-ценностную значимость