– Уё! – сказал Миркин и сделался багровым как рубин в маминой брошке. Потом он произнес речь на идише. Выловив ухом слова «шлимазл», «цуцик» и «поц», я понял, что они предназначаются мне. С соседями Миркин обычно ругался по-русски, а тут – будто перегретое пиво из бутылки – из него безудержно полез родной язык. Видимо, я в буквальном смысле задел его за живое. Был выходной день, время обеда. Под шквалом Миркинского красноречия вся наша семья застыла как на фотографии. Только кузина Тамара хихикала – она, как водится, первой сообразила, в чем дело. Миркин поднял с пола брошку и ткнул в меня пальцем. – Етить твою налево! – на чистом русском завершил он. Я спрятался за маму. – Азохен вэй! – качая головой, сказала бабушка, водружая на стол кастрюлю. По всей комнате поплыл оглушительный запах борща. – Не зря говорил наш раввин: не надо гулять перед дамы без бруки. Миркин в гневе скрылся за занавесом. Отец непедагогично хрюкнул и сделал вид, что ищет что-то на полу. Мама отвернулась от меня, и у неё подозрительно затряслись плечи. Бабушка стала шумно сморкаться в платок. Тетя Вера пошла уговаривать Миркина выйти к обеду. Миркин некоторое время дулся, но позволил уговорить себя отведать тещиного борща, а потом еще жареную курочку. На его аппетите ранение не сказалось. Конечно же, в тот день я стоял в углу. Дольше обычного. Но курочку – лучшие кусочки – бабушка для меня все-таки припрятала. А на семейном совете было решено ввести мою стрелковую активность в берега. Отныне по выходным отец стал водить меня в Парк культуры – пострелять в тире…