Лена Жамбалова умерла, какой кошмар. 38 лет. Царствие небесное, Лена... обратно поеду поездом — шагаю, под нос бубня. обратно поеду поездом, и пусть, что четыре дня. и дело не в экономии, хоть это огромный плюс — цыгания и бездомия и хочется, и боюсь. обратно поеду поездом. мне кажется, так честней. я в поезде встречусь с совестью и даже полажу с ней хмельная, татуированная обнимет меня страна, и я прислоню к ней голову, и не оттолкнёт она. не скачаешь мандельштама, трафик мегафона сдох. как из танка, как из штаба пялюсь в окна на коров. изучаю черепицу, у кого какой настил. на огне шулэн томится — суп на мозговой кости. тают горы, льют какао, рассыпается эклер. в небе красота такая — там рисует на стекле свёкор молодой, а рядом юрты, кони, степь, река. и весёлые буряты обнимают облака. никогда не хотела быть красивой бабой. уж лучше быть бабою страшной. бог любит меня — мечты сбываются, каждое утро радуюсь у зеркала. никогда не хотела быть умной бабою, уж лучше тупить, тормозить, чушь нести. бог любит меня — мечты сбываются. траляля, привет, как дела, мммм, ой. никогда не хотела быть бабой, дружить с бабами, спрашивать у баб: «какое пладзье надзенешь»? и срочно переодеваться. подходи, мужик, подходи, мужик. давай дружить, только если ты мужик. но ты снова баба. увы, и ты снова баба. Настоящая жизнь неприглядна, но я пригляжусь. И приближусь, насколько возможно, зайду, как домой, В сладкий липкий стакан, где по дну пробирается жук. Еле-еле, не знаю, как он теперь лапки отмоет. Если я протяну свои руки накапать воды, Неуклюжими пальцами трогать жука за живое – Он умрёт, покалеченный жук, от моей доброты. Что мне делать. Сижу, говорю: я с тобою, с тобою. С тобою. Я могла бы представить, как сверху и ты на меня Тоже смотришь и так говоришь. Я ползу, как умею. Будет утро в росе и купание в радости дня, И под жёсткою спинкой прозрачное крылышко феи. Только ночь проползти, чтоб ни ноготь, ни чья-то нога От жестокости, жалости нами не хрустнула, Боже. Мы ползём, а потом раздеваемся донага, От жуковьего и человечьего – до невозможного. Верен свет, что из окна. И строка моя верна. Как калёное железо — всех других прочней она. Бьётся море под бинтом, тонок греческий хитон. я не знаю, что со мною будет завтра и потом. Но пока сегодня здесь мир во мне какой-то есть и сквозь стёклышко конфеты ярок и клубничен весь. А тебе — всех высших благ. Барабан и в руки флаг. Я сильнее всех на свете. Кто не верит, тот дурак. Я лежу на спине, и железо стучит подо мной. И скрежещет, и мнётся звенящее чёрное тесто. Этот поезд везёт меня к мужу и детям, домой, Из далекого, странного, невероятного места. Позвоночником чувствую каждый порельсовый лязг, Наслаждаясь и мучаясь скрипом литого металла, Я дышу через раз, вспоминая тебя каждый раз То сжимаю, то глажу рукой уголок одеяла. Мне приснился мой двор, где росла до двенадцати лет. Мне приснился отец – и во сне он опять умирает. Меня звали спуститься, я просто сказала им «нет», Я как полка, холодная, верхняя и боковая. Хорошо, что внизу краснокепочный мелет пургу, Развлекая девчонку с противным писклявым прононсом. Хорошо, что уже на Байкальском ползём берегу, Где никто не пристанет с каким-то дурацким допросом. Снова ты в голове. И твоих удивительных глаз Обжигающий ветер, и жизнь вереницей – в минуте... Раз два три, раз два три, раз два три, и последнее – раз. Поезд замер. В мой город посыпались новые люди. И в последний июльский – ступила на землю нога. И сошлась композиция чёртова кольцевая. Я забуду тебя уже завтра. А ты – никогда. Потому что я самая лучшая и живая.