Я из Красноярского Края. У нас тут, если вы не знали, культ Хворостовского, Сурикова и Астафьева. Это наши бронзовые боги — великие Голоса города и покровители искусств. «Если в жизни будет когда-нибудь трудно, если случится беда, надо бежать не от людей, а к людям» — так завещал покровитель по моей, писательской, линии. Эту мысль я сегодня и хотел бы немножко разогнать. Знаете, очень долго я не мог заставить себя снова хоть что-нибудь написать в паблик. Потому что долго не мог разобраться, что чувствую. Великие мёртвые мастера, у которых я учился и продолжаю учиться, всегда говорили одно и то же: писать нужно правду. Не в том смысле, чтоб составлять документальный отчет о происходящих событиях, а в том, чтобы говорить с людьми сердцем. Не ссать. Пусть лучше все подумают, что ты больной ублюдок, зато так у тебя будет хотя бы шанс на успех. А иначе нихуя не выйдет. Но проблема в том, что я не хотел ничего чувствовать. Понял это в момент, когда попросил человека выключить грустную музыку, потому что знал: она может меня разорвать. А я очень не хотел всех этих пиздостраданий. Не хотел, чтоб по моему телу блуждали химические волны нейромедиаторов и гормонов. Не хотел перекатов внутри себя. Меня успокаивала и грела мысль, что в любой момент можно дернуть рубильник и стать высокоэффективной мёртвой литературной машиной. ChatGPT в оболочке тридцатилетнего мяса. Подвинься, Пелевин, сейчас покажу тебе стиль. Но так не работает. Просто не работает. Тетраграмматон уничтожает любое искусство, форма остается пустой и текст становится бессмысленной комбинацией символов, когда ты пытаешься спрятаться в безразличии. Нужные буквы не свалятся из головы на бумагу, пока их не подтолкнет сердце. Тебе же говорили великие. Пиши правду. Пиши, как чувствуешь. А ты всё упрямился. Вот и получил тишину. И я знаю, почему так произошло. Почему я упорно прятался от эмоций. Я всегда был уверен, что людям нахуй не нужны чужие поражения и проблемы. Есть что предложить миру? Что-нибудь интересное или светлое? Отлично, проходим. Нет? Тогда нахуй с пляжа. Не выставляй свои язвы всем напоказ. И поэтому каждый раз, когда начинались трудности, я автоматически переходил в режим молчания. «Так, ребят, — говорил напоследок, — вон там, кажется, мои драконы и они, наверняка, дадут мне пизды. Вы пока здесь постойте, не хочу вас втягивать, позанимайтесь своими делами. А я быстренько схожу, огребусь, а потом залижу раны и уже чистенький вернусь к вам обратно. Не хочу, чтоб вы видели, как я проигрываю». Но это же страх, голимый страх. И здесь даже не пахнет любовью. Никто не заставляет тебя, дурак, перекладывать на других свою ношу. Никто не просит тыкать язвами им в лицо. Но зачем прятаться в темной сырой норе? Ты что, ебанутый? Ты же не Бэтмен. Приди в себя. Ну и потихоньку пришёл. Осмотрелся. А тут пиздец, если честно. Дым и выжженные поля с воронками от снарядов. В последние месяцы меня разъебало, как линкор Катлера Беккета в третьих Пиратах — не то, что в щепки, а чисто в труху. Но смотреть на это всё молча я больше не собираюсь. Не хочу бояться, что перестану кому-то нравиться или все увидят, как я раз за разом проигрываю. Похуй вообще. Заебал этот полузагадочный-полуфальшивый образ, который я сам себе сшил. Мне в нём стало тесно, неудобно, неловко, и я не хочу его больше носить. Хочу снова учиться правде. Говорить, как раньше. С любовью. Лин.