Вера пошла. Не потому, что верила в чудо. Просто — надо было куда-то идти. Что-то делать. Не сидеть и не ждать смерти. Храм оказался небольшой, старый. Служба уже закончилась, но священник ещё был там — невысокий, седой, с добрым лицом. Вера подошла, сама не зная зачем. Он посмотрел на неё — внимательно, как смотрят на тех, кому плохо. — Что у тебя, дочка? И она рассказала. Всё. Про болезнь, про мать, про двадцать лет уговоров. Про письмо Матронушке. Про то, что она не знает больше, что делать. Священник слушал молча. Не перебивал. Когда она закончила, он спросил: — А мать твоя — крещёная? — Нет, — сказала Вера. — Она не хочет. Никак не могу её уговорить. И тогда священник заплакал. Не утёр глаза украдкой — заплакал по-настоящему. Слёзы потекли по морщинам, упали на рясу. Вера растерялась. Она ждала совета, утешения, может быть — молитвы. Но не слёз. — Батюшка, что вы?.. Он поднял руку. — Сиротой жила, — сказал он тихо. — Сиротой помрёт. Отца не знает, Матери Божией. Сиротой и там будет. Вера не сразу поняла. А когда поняла — у неё перехватило дыхание. Сирота. Мать всю жизнь была сиротой. Без родителей, без семьи, без дома. И думала, что это — только про эту жизнь. Но ведь есть ещё та. И там — там тоже можно быть сиротой. Без Отца Небесного. Без Матери Божией. Без Семьи, которая не бросает никогда. Вечная сирота. В вечности. — Передай ей, — сказал священник. — Эти слова. Может, услышит. Вера ехала домой, как в тумане. Слова стучали в висках: сиротой жила, сиротой помрёт, сиротой и там будет. Она боялась. Боялась, что мать разозлится. Что выгонит. Что скажет: «Хватит меня пугать». Но молчать не могла. Мать сидела на кухне, пила чай. Посмотрела на дочь — и нахмурилась: — Что с тобой? На тебе лица нет. Вера села напротив. Руки дрожали. — Мама, я была в храме. Священник... Когда я сказала, что ты некрещёная, он заплакал. Мать хмыкнула: — Подумаешь. Попы всегда плачут, им положено. — Он сказал... — Вера запнулась. — Он сказал: сиротой жила, сиротой помрёт. Отца не знает, Матери Божией. Сиротой и там будет. Тишина. Мать сидела неподвижно. Чашка застыла в руке. — Что ты сказала? — голос хриплый, чужой. — Сиротой, мама. Там — тоже сиротой. Навсегда. И тогда мать закричала. Не слово — звук. Протяжный, страшный, будто из неё выдирали что-то живое. — Сиротааа! Чашка упала, разбилась. Мать согнулась, обхватила голову руками. Плечи тряслись. Вера бросилась к ней, обняла. — Мама, мамочка... — Сирота, — повторяла мать сквозь рыдания. — Опять сирота. Всю жизнь — сирота. И там — тоже... Она плакала так, как не плакала никогда. Все семьдесят лет — не плакала. А теперь — прорвало. Вера держала её, гладила по голове. И чувствовала: что-то ломается. Та стена, которую мать строила всю жизнь — рушится. — Я не хочу, — шептала мать. — Не хочу быть сиротой. Больше не хочу. Устала. Всю жизнь одна... — Ты не одна, мама. Бог есть. И Он — Отец. И Богородица — Мать. Настоящая семья. Которая не бросит. Мать подняла голову. Лицо мокрое, опухшее, старое. Но глаза — другие. Живые. — Правда? — Правда, мама. Я тебе покажу. Мать крестилась через две недели. В том самом храме, в Останкино. Отец Димитрий крестил её сам. Она стояла в белой рубашке, седая, семидесятилетняя — и плакала. Но уже не так, как тогда, на кухне. По-другому. Тихо, светло. Когда священник возложил на неё руки и прочитал молитву, она вдруг сказала: — Я теперь не сирота? — Нет, — ответил он. — Теперь у тебя есть Отец. И Мать. И братья, и сёстры — вся Церковь. Мать перекрестилась — неумело, сбивчиво — и улыбнулась. Впервые за семьдесят лет. * С тех пор прошло двадцать пять лет. Вера выздоровела — врачи разводили руками, говорили об «уникальной ремиссии». Она знала: мамина молитва. Та самая, которой она так ждала.