— Я всё понимаю, — сказал дракон. — Кто угодно растеряется. Только что собирала цветочки, венок плела, и вдруг провалилась под землю. А там все эти чудеса, звери говорящие, сад... Но — есть?! Там — есть?! Ты что, совсем не соображаешь ничего? В таких местах ни есть, ни пить нельзя, если не хочешь неизбежных последствий. Зачем ты его ела? — Он был такой красивый!.. — жалобно протянула собеседница дракона. В сумраке её лица не было видно, но говорила она в нос, то есть, судя по всему, плакать так и не перестала. — Краси-иивый!.. — передразнил дракон; потом сокрушённо добавил. — Девке замуж пора, а она тянет в рот что попало, как младенец. — Но он правда был такой красивый!.. Так и просил: "Съешь меня". А у меня от голода уже голова болела, я же не ела давно... И что теперь будет? — Что-что, — ворчливо отозвался дракон, — последствия. Неизбежные. Ответом ему было безудержное всхлипывание. — Ладно, — смягчился дракон, — не реви, я договорился. Через полгода он отпустит тебя к маме. — Полгода?! — Скажи спасибо, что и на том сговорились. Ты не переживай, он тебе всякие праздники будет устраивать, пиры — не успеешь гранат доесть, полгода кончатся. Как раз всё зацветёт, а там и земляника твоя любимая пойдёт, и черешня... Дракон выжидающе умолк. Молчала и Персефона. А потом осторожно спросила: — А можно мне пирожок? Я там видела, с изюмом... — Да можно тебе пирожок, — вздохнул дракон. — И пирожок, и грибов, и сливочную помадку, и гренков с маслом. Он бы разрешил ей и индейку, и ананас, но их в Грецию ещё не привезли.