старенькое, к Дню защиты детей Считалось, что Заяц боится эскалатора. Потому что каждый раз, когда они проходили турникет, Заяц начинала загребать ногами, прилипать к полу, оттягивая руку… «Лена, идём», — говорила мама, а папа говорил: «Заяц, хорош уже», — или просто брал её за плечо и вёл. Но никакого эскалатора Заяц, разумеется, не боялась, просто ей хотелось подловить метрошных. Метрошных она видела много раз, всегда на платформе, ближе к туннелю: они были как один свинцово-бледные, сутуловатые, хрупкие и хрящеватые на вид, как ростки на картошке, которые бабушка обламывала каждую неделю, доставая сумку с картошкой из шкафчика под окном, медлительные, но вместе с тем какие-то устойчивые ― толпа обтекала их, задевая плечами и сумками, но не сдвигала с места. Одеты они чаще всего были в поношенное чёрное и тёмно-серое, неуловимо единообразное, как форма, у них были бесцветные жидкие волосы, впалые щёки и почему-то широко торчащие уши, почти прозрачные, бескровно-белёсые. Эти уши мерещились Заяц в пыльных плафонах подземных светильников, в завитках лепнины, и снились потом, отчего Заяц просыпалась рывком, с песком в горле, и брела в ванную пить из-под крана, что, конечно же, не разрешалось. В зеркало она старалась при этом не смотреть, потому что до визга, узлом лежавшего в животе, ждала, когда в глухой темноте коридора, в том его куске, что виден в зеркале над раковиной, сложится лопоухая мутная тень. Метрошные, знала Заяц, могут выйти сюда, если… Здесь она начинала мотать головой и бежала в постель, зажимая ладошкой рот, чтобы не завизжать, и нос, чтобы не чуять их запах ― сладковатый, технический, не по-хорошему тёплый, так начинало пахнуть в метро, когда кто-то из них появлялся на платформе. Дверь в стене возле эскалатора, дверь, на которой не было ни надписи «Не входить!», ни знакомой электрической молнии, ни других обозначений, конечно, была входом к ним. И каждый раз, пройдя турникет, Заяц начинала тянуть время, надеясь, что дверь откроется, и за ней мелькнёт настоящий мир метрошных. Заяц представляла его то похожим на фабрику из кино ― с большими непонятными машинами, колёсами и лентами конвейеров, то в виде длинной кухни, вроде той, что была у бабушки на старой квартире, где стояли в ряд шесть плит, только по стенам шли пучки проводов, как за окном вагона в темноте. Однажды, когда Заяц болела гриппом, он вдруг привиделся ей многоэтажным железным и резиновым муравейником, в глубине которого жили ещё другие метрошные, но это было всего один раз, и это было слишком страшно, чтобы об этом думать. Увы, дверь так ни разу и не открылась. Было совершенно понятно, что узнать о метрошных всё можно, если останешься в метро на ночь, Заяц точно знала, что это должно быть после одного часа ночи ― об этом, в конце концов, писали над всеми переходами, ― но придумать, как оказаться ночью в метро одной, было ещё сложнее, чем вообразить себе этот один час ночи, время, которое существует только для взрослых. *** ― Успеваем, ― Виталик сунул в карман телефон и дёрнул её за руку, ― успеваем, Ленка, не спи!.. Легко сказать, «не спи». Собственно, она и не спала сегодня: легла в половине пятого, добив текст, в шесть двадцать поднялась, залила в себя кофе, с тех пор было ещё чашек пять, но в голове всё равно клубился колючий кисель, и куда-то выпадали слова ― ей всё хотелось уйти в туалет и перед зеркалом ощупать голову, отыскать выпиленные будильником дырки, она их очень хорошо видела, аккуратные, как от лобзика, с буквенным ломом по краям. Хорошо бы придумали такую замазку для головы, или лучше затычки, вынимать, когда мигрень, чтобы пар выходил, как из скороварки. Она проснулась от того, что кто-то погасил свет. продолжение