Об исцеляющем свойстве увиденности. Чем глубже я соприкасаюсь с лесными чащами и полноводными океанами чужих внутренних миров, тем крепче становится моя убежденность в том, как мало человеку зачастую надо от другого. Всего лишь, чтобы его заметили. Не меняли, не чинили, не оценивали, не толкали и не встряхивали, не защищали и не спасали — просто увидели. Может, даже не так важно, чтобы любили. Люди часто любят, но редко хотят смотреть. Как родители, безмерно обожающие долгожданного ребенка — о, порой они испытывают великую любовь, но вот только к кому? Был ли этот взрослеющий малыш хотя бы раз увиден таким, какой он есть, или все это пуховое одеяло обожания быстро превратится в труху при столкновении с ним реальным? Как мне часто пишут: «эх, ну откуда же все эти проблемы с избегающими партнерами, которые меня не замечают, ведь родители меня на руках носили!». И заботились, и переживали, и обнимали… Но видели ли? Я бы умер за тебя, я бы убил за тебя, я бы достал для тебя все до единой звезды с неба! Как это мило и здорово, вот только ты за своими высокими идеалами о преданности забыл о том, чтобы хоть раз посмотреть на того, ради кого собрался затевать свои подвиги. Не на тот образ, которому тебе так нравится служить, а на того, кто, может, и не нуждался в этом служении, но нуждался в чем-то проще и сложнее одновременно. Быть увиденным. Кто хотел, чтобы его чувства признавались нормальными, чтобы уважали его мечты, чтобы соглашались с его болью, чтобы не морщились от того, сколько он занимает пространства, чтобы он не был «слишком» — слишком много, мало, сложно, громко, странно, я тебя не вывожу, так что порадуй меня, стань чуть более невидимым. Вот, так лучше. Он научается тише, но чем глубже эта тишина, тем громче она однажды рискует взорваться ядерным фейерверком боли, где в радикальном проявлении у нас, предположим, смерть. Её уж точно придётся заметить — не хотели видеть меня живым, посмотрите мертвым. В ситуациях чуть менее драматичных — взрослый, а в руках — всё те же детские рисунки. Их тогда давно даже похвалили. Но ни минуты не рассматривали. Человек многое может сам. Он не всемогущий, но совсем не беспомощный. Я точно знаю: люди сильнее, чем они сами о себе думают. Им дохуя не надо. Они и без любви могут, и без поддержки, и без мотивационных напутствий, это всё наживное. Но если никто его никогда не видел и не видит по сей день — любое действие становится бессмысленным, а полотно реальности превращается в вечный мрак. Тогда единственное, что остается — это самому разорвать цикл слепоты, долгим и кропотливым трудом восстанавливать испорченное чужими руками зрение, чтобы однажды увидеть самого себя. Того, который есть, а не кем должен был стать. А потом начать говорить и занимать свое место: громче, напористее, смелее, пока не найдутся те, кто этого не испугается, и пока сам не привыкнешь, что ты теперь видимый. Пусть для начала это будут помогающие специалисты. Они, если работу свою любят, только и стремятся вас поближе рассмотреть за вашими париками да костюмчиками. Поначалу это может ощущаться даже жутковато: чего это он так много вопросов задаёт и так глубоко копает, заебал, слишком близко подбирается. А потом раз — и легчает. Не так уж и страшно, что он смотрит. Было страшнее, когда не видели.