Зимний человек в барокамере. Хожу по улицам Южно-Сахалинска, наблюдаю за прохожими. Люди радуются весне, а я ловлю себя на том, что чуть тоскую по зиме. Наверное, есть люди зимние, а есть летние. Я точно из первых. Мне нравится мороз, я люблю снег, мне красив лёд, зимний туризм мне симпатичен устойчиво больше, чем летние приключения. Нет, конечно, я летом совершенно не страдаю, но всё же зимой я больше «дома». Последние несколько зим были какими-то суетными. Много рутины, каких-то не особенно осмысленных перемещений, трудности в быту, изменения в привычных режимах жизни. Я стал досадовать: эх, моя любимая зимушка, что с тобой?! Не хватает внимания на каллиграфию, ни на какое-то другое творчество тоже. Слава богу, хоть читать ещё удаётся, это для меня важно. С писательской деятельностью сейчас непросто: несколько книг лежат в черновиках и день издания переносятся куда-то вниз по календарю уже не первый раз. И никак не форсируется. Интересно, дозреет ли, или так и останется «в столе»? Замечаю усталость у самого себя, близких... Да и клиенты как будто бы чуть больше забеганные, чем обычно. То ли это оказывает влияние всеобщий психоз мировых войн, то ли что-то личное происходит, что я не до конца осознаю. То ли всё вместе. Жизнь интересна. Пока справляемся. Но нагрузка на «ключевые агрегаты» ясно большая. Думаю про то, какую сложную работу я делаю. Кажется порой, что «а чего такого?» это ж, не мешки ворочать. Слушаешь, да киваешь. А когда подойду к отпускному времени, и выдыхаю, фух, накопилось. Хочется побыть одному, побродить по льдам, помолчать. Каждый человек, который приходит на консультации — это отдельный сложный проект. За каждого радеешь. С кем-то надо поржать, кому-то выдать «пистон», кого-то утешить. Это всегда творчество, всегда работа без прописей и алгоритмов. И всегда на высоком пределе искренности и чувствительности. Когда я восемь лет назад вернулся в профессию, я перестал разговаривать с таксистами и случайными попутчиками. Просто стало меньше свободной «человекоёмкости». Я минимально смотрю фильмы, драматургии хватает и без этого.  Сегодня первый рабочий день. Я остался в Южно-Сахалинске, чтобы спокойно влиться, перейти из режима «отпуск», в режим «дом-дела-работа». В ногах ещё до сих пор гудят три сотни километров пройденных льдов. В ушах ещё шумит ветер Охотского моря. Парни улетели домой. Я остался один. Доварить, доассимилировать опыт похода. Потихоньку перейти в режим. Первый рабочий день. Интересно: 80% клиентов мужики. Давно такого не было. Всё время думаю, как моё состояние влияет на людей, которые ко мне притягиваются? Мы живём в культуре торопыг. Начинания приветствуются, а культура внимательного завершения в тотальном дефиците. Мы часто хватаем новое, не успев переварить уже съеденное. Мне хочется пестовать окончания. Проживать расставания. Праздновать достижения. Горевать об упущенном. Прощаться не мельком, но с полнотой чувств. Осознавая важность финиша.  Завершения путешествий часто комкаются. Я помню, как меня выплюнула Таймырская тундра вертолетом. Раз! И вот он я, не видевший почти месяц людей, стою со своей лодкой в аэропорту. Я помню, как грузопассажирский АН-74 выкинул нас с Чукотки. Бах! И такая  родная Чукотка исчезла. А мы растерянные спорим с работниками магаданского ааэропорта. Если резко всплыть водолазу, то его кровь вскипит кессонкой. Я стараюсь после каждого путешествия закрываться в барокамере и выравнивать давление. Делать перепросмотр: а кто вернулся? Вроде получилось. Мы попарились в бане. Побродили по отливу... Мамочки! Это море два дня назад было твёрдым! Сахалин на севере и на юге — это два разных мира. Съели полведра морского ежа. Рубанули крабов и рыбы. Сходили по любимым музеям. Половили рыбку на озере Буссе. Всласть пообщались со старыми друзьями. Объелись пирожными. Намылись в ванной. Наигрались музыки.