Приступив к чтению «Человека, который смеется», я была поначалу человеком, которому скучно, чудовищно скучно, — так утомительно действовали на меня многословные и многоглавые описания внутреннего устройства взбалмашного английского бомонда; не спасали даже остроумие, пронзительная красота и изящество слога и компрометивность описываемых подробностей, обыкновенно привлекающих нас, в душе склонных к жажде хлеба и зрелищ, простолюдин. Чуть погодя, продравшись через тернии номенклатуры и дойдя до изложения событий на тонущей урке и далее, я стала человеком, заинтригованным и заворожённым живописанием природы и судеб, восхищённым символизмом и эстетикой романтической прозы, так ярко проявившейся под пером талантливого литератора. Ещё спустя десятки страниц текста я превратилась в человека, который глубоко тронут чистотой человеческих душ и зримой простотой человеческого счастья, глубиной мысли и чувств; пережив непродолжительный эмоциональный шторм, разразившийся в начале повествования, я ощущала, что теперь мягко покачиваюсь на волнах, размеренно влекущих меня по лазурной глади сюжета; но всем известно, чему предшествует роковое затишье, а потому, следуя закону жанра и закону Гюго, буря не заставила ждать себя слишком долго, выдернув меня из эскапистского читательского забытья. Человек, который в смятении, человек, который взволнован, растроган, сражён и раздавлен, человек, в глазах которого лучится надежда, человек, душа которого «полна падающих звезд», и, наконец, человек, который тихо страдает, — ох уж эта беспощадная заключительная часть книги, ох уж этот выдающийся француз! «…глядя на море, волк жалобно выл в темноте», — я перечитывала эти слова, столь созвучные в тот час моему внутреннему состоянию, вновь и вновь, отказываясь верить, что это конец, что таков конец. Даже как-то в вихре мыслей припомнила список лучших последних строчек, составленный годом ранее Арменом Захаряном, и постфактум взгрустнула, что в нём была последняя строчка даже из «Великого Гэтсби», но не было — из «Человека, который смеется»… Настоящее искусство и, в частности, настоящая литература рождает в нас целый бурлящий океан эмоций, дум и состояний, обнаруживает такие эмоциональные глубины, которые способны привести к подобию катарсиса даже самую мелкую натуру, и роман «Человек, который смеется», несомненно, блестящий образец такой прозы. Как говорил Жаринов, человеку, быть может, никогда не будет дано в его тупой жизни пережить таких эмоций, а он хочет, и книга ему это даёт. Писательское мастерство, высокая эрудиция вкупе с тончайшим художественным чутьем и гениальностью Гюго, вопреки его противоречивой биографии, а может быть, благодаря ей, явили миру нечто столь возвышенное как по форме, так и по содержанию, и как же прекрасно иметь возможность соприкоснуться с его творчеством, пусть даже и в переводе, пусть даже и с низоты своей недостаточной образованности.