«Там, где заканчивается дождь» Осень выдалась на редкость говорливой. Весь сентябрь она шептала что-то мокрыми губами, целовала стёкла школ, путалась в волосах учеников, выбегающих на перемену. Джисон думал, что дождь — это просто вода с неба. Пока не понял, что иногда дождь живёт внутри человека. Он нашёл Сынмина на третьем этаже, в дальнем коридоре, где никто никогда не ходил. Там пахло пылью и старыми партами, а огромное окно выходило во двор, где клён ронял последние монетки листьев в лужи. Сынмин сидел на подоконнике, поджав ноги к груди, и казался частью этого серого пейзажа — такой же бледный, отстранённый, потерянный. Джисон замер у поворота. В кармане тяжелела булочка, купленная на его последние карманные деньги — та самая, с корицей, которую Сынмин любил больше всего на свете. Он хотел подойти. Хотел обнять. Но внутри всё сжалось от воспоминания — их ссора случилась всего три часа назад, а казалось, что прошла целая жизнь. «Не притворяйся, что тебе не всё равно» — бросил тогда Сынмин. И Джисон до сих пор не понимал, как можно было произнести такие слова тем же голосом, которым прошлым летом они шептали друг другу глупости в палатке, глядя на звёзды. — Ты так и будешь стоять? — голос Сынмина прозвучал глухо, без обычной тёплой нотки. Он не обернулся, но, видимо, заметил отражение в стекле. Джисон выдохнул и сделал шаг. Потом ещё один. Пол под ногами скрипел, как старое сердце. — Не уйду, — сказал он просто. Уселся рядом, оставив крошечный зазор — на тот случай, если Сынмин захочет сбежать. — Даже если ты меня выгонишь. Я упрямый, ты знаешь. Сынмин повернул голову. Джисон наконец увидел его лицо — и ему захотелось разбить весь мир, потому что под глазами Сынмина залегли тени, а губы были искусанными в кровь. Он не плакал, но казалось, что вот-вот сломается, как тонкая ледяная корка на луже. — Зачем ты пришёл? — шёпотом спросил Сынмин. — Я был груб. Сказал ужасные вещи. — Ты сказал неправду, — поправил Джисон. — А неправда не ранит. Она просто шумит, как пустая раковина у уха. Я слушал и понял — это не ты говорил. Это твоя боль говорила. Сынмин вздрогнул, будто от удара. Отвернулся к окну, но Джисон заметил, как дрогнули его пальцы на коленях. — Мама опять в больнице, — выдавил он наконец, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из-под обломков. — Третья операция за год. А папа… он звонит раз в неделю и спрашивает только про оценки. И я один. Я так один, Джисон, что иногда не знаю, зачем просыпаться по утрам. Тишина стала густой, как мёд. Дождь за окном словно притих, подслушивая. — Эй, — Джисон повернулся к нему всем телом, взял за подбородок — осторожно, как хрупкую вещь — и заставил смотреть в глаза. — Смотри на меня. Ты не один. Слышишь? Никогда не был один. Просто я тупой и не заметил раньше. Но теперь заметил. И никуда не денусь. Даже если ты будешь кричать, даже если будешь молчать неделями — я буду сидеть рядом. Потому что ты мой человек, Сынмин. Мой. И твоя боль — теперь моя тоже. Сынмин смотрел на него широко распахнутыми глазами, в которых медленно таяла ледяная корка. А потом вдруг рассмеялся — тихо, надрывно, с каким-то выдохом, похожим на освобождение. И этот смех был красивее любой музыки. — У тебя в кармане булочка с корицей? — спросил он, шмыгая носом. — Я чувствую запах. — А то, — Джисон достал скомканный пакетик, в котором чудом уцелело сокровище. — Делиться, конечно, придётся. Но я готов на такую жертву. Они сидели на холодном подоконнике, разламывая тёплую булочку на двоих, и дождь за окном постепенно стихал, уступая место тонкому солнечному лучу. Он пробился сквозь тучи и упал на их сплетённые пальцы, будто сама осень улыбнулась и сказала: «Всё будет хорошо. Вы теперь есть друг у друга». И Джисон знал — так оно и будет. Потому что любовь — это не когда всегда легко. Это когда даже в самую тёмную ночь ты готов зажечь спичку и идти на чужой голос. Даже если этот голос сорван. Даже если этот голос зовёт не сразу. 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 порог 510 реакций. 1 звездочка =10 реак