Гэвин тоже ждал. Тридцать шесть лет. Не в Азкабане, но, кто-то мог бы поспорить, что в Детройте — даже хуже. Он продирался сквозь покрытое синяками детство, маршировавшую в армии юность и уничтожающую себя в погоне за значком детектива зрелость. Сквозь запах пороха, сквозь сковывающую тяжесть бронежилета. Бессонные ночи. Блоки сигарет. Переломанные кости. Зажившие раны. Стерильное одиночество. Маска мудака стала броней. Стала второй кожей. Стала почти перманентной, как круги под глазами и мозоли от огнестрельного. Иногда Гэвин позволяет своей синей птице вылететь и спеть грустную песню. О том, что он никогда не чувствовал чужую боль. В лучшем мире, это бы означало, что его соулмейт очень осторожен. И никогда даже не бился мизинцем о тумбочку. Но, как пессимист, он знает, что наш мир - лучший из возможных. Он не даёт синей птице умереть. Но, вероятно, все это было бы куда более выносимо, будь она давно мертва. (ау, в котором люди чувствуют физическую боль своего соулмейта)