«Великое и золотое правило искусства... — говорил Блейк, — таково: чем отчетливее, резче и упругее ограничивающая линия, тем совершеннее произведение искусства. Отсутствие этой определенной и ограничивающей формы свидетельствует об отсутствии замысла в уме художника». Безусловно, в уме Нижинского нет такой пустоты. Его умственная энергия столь же остра, как и физическая; и, будучи щедро одарен всеми возможными техническими совершенствами, он остается безошибочным господином своего материала, никогда не будучи его рабом. Это подводит нас к последнему пункту в нашем небольшом перечне сочетаемых качеств — пункту, который можно легко выразить, сказав, что Нижинский не только великий танцовщик, но и великий актер. Это мнение, радикально расходящееся с мнением столь высокого авторитета, как мисс Эллен Терри, чье жизнерадостно-интуитивное эссе о Русском балете было столь странно сдержанным в оценке драматической стороны искусства Нижинского. Однако в следующей главе я приведу краткие заметки об основных балетах, в которых участвует Нижинский; это, если ничего другого, не сможет не подчеркнуть разнообразие и яркость настроения и атмосферы, им создаваемых. Некоторые из его ролей носят условный и даже абстрактный характер, но даже их Нижинский индивидуализировал в необычайной степени. И как еще, можно спросить, этого можно достичь, если не силой мощного актерского воображения — или, во всяком случае, чего-то столь близкого к этой способности, что едва ли можно отличить? Ведь искусство Нижинского в первую очередь — искусство воображения. Танец для него — это выражение настроения, а не просто грации или ритма. Даже в таких чисто грациозных балетах, как «Шопениана» («Сильфиды») или «Павильон Армиды», он показывает нам работающий ум, творящий грациозность, а не просто грациозное тело. Это трудно поддается анализу, но чувствуется, что вся эта великолепная и кажущаяся вдохновенной изобретательность должна быть каким-то образом связана с личным отношением самого Нижинского к жизни в целом. Человек, конечно, может быть превосходным танцовщиком и в то же время проявлять весьма умеренный интерес к жизни в целом или понимание ее. Однако такое пассивное отношение немедленно проявится в качестве получающегося в результате искусства. Это качество может быть холодно-красивым, или горячо-чувственным, или просто миловидным. Но его интеллектуальное воздействие будет нулевым. Танец Нижинского, напротив, — явление, в котором участвуют и голова, и душа в той же мере, что и сердце и тело, и требующее для своего понимания пристального внимания всех наших способностей. Встреча с Нижинским в частной жизни полностью подтверждает любое мнение о присутствии интеллектуальной силы в таком великом артисте. При первом знакомстве вы, возможно, испытаете легкое разочарование. Слишком уж далеким кажется путь от блеска большого театра до внезапного уединения лондонской гостиной. И этот тихий, подтянутый господин в безупречном английском костюме — неужели, неужели это действительно Нижинский? Он явно недостаточно высок — и волосы у него такие гладкие, темные и обычные. Только позже, когда у вас будет время заметить тонкую и изящную лепку щек, узкие, мерцающие глаза, четко очерченные, но мягкие губы, вы начнете понимать, что это, должно быть, он. А немного погодя, когда первая застенчивость его манер уступит место живости, когда все лицо осветится мыслью, которую немного трудно выразить на чужом языке, тогда, наконец, вы осознаете, что все действительно хорошо. Потому что перед вами человек, который intensely, sincerely, nervously alive ( интенсивно, искренне, нервно живет (англ.)). У него есть ум — в этом нет сомнения. И чувствуется желание узнать, что он думает обо всем на свете.